У самого истока моего.
Я вспомнил о Нателиных камнях; вспомнил с нежностью и Зилфу, ее мать; себя даже - у "самого истока моего", подростком, испугавшимся впервые именно в связи с Зилфиным колдовством над камнями и самоубийством ее мужа, бабника МеирЪХаима, - впервые испугавшимся тогда той догадки, что тайное в природе и в душе тайным и остается. Вспомнил изумленное лицо моего отца, прочитавшего предсмертную записку МеирЪХаима о невыносимой любви к Зилфе. Я расслабился и затаился в ожидании той уже не отвратимой горячей волны, которая разливается из горла по всему телу, растворяя его в пространстве и времени...
Раствориться не успел: снова подкатил бульдозер, только теперь уже вконец развинченный. Забрал у меня из рук трубку и опустил ее на рычаг. Я не протестовал: не ждал даже извинений; ждал того, что было важнее, - десятку. Начал он с извинений:
-- Ты уж прости меня, старик, но она настаивает. С другой стороны, она права: телефон не твой, а она тут фигура - мэтр! Фигура к тому же, старик, у нее как раз вполне! Я люблю когда жопа и живот облетают бабу как карниз. Это мне нравится: у черножопых и еще у - как она - у желтожопых. Обезьяны, но есть что помять!
Нолик обвил меня за талию и подталкивал к выходу, а Заря Востока стояла неподалеку и торжествовала. Осознав к своему ужасу, что десятки он мне давать не надумал, а надумал, наоборот, угодить "желтожопому мэтру" и вышвырнуть меня, я перестал его слушать: сперва двинул левым локтем в бак, взболтав в нем горючее, а потом левою же ладонью схватил его за мошонку и сильно ее сдавил. Нолик перестал держать меня за талию: закинул голову вверх и стал глухо хрипеть. Почему-то подумалось, что никому на свете он не нужен - и я решил его взорвать. Кулак мой сомкнулся крепче, но шарики в нем оказались мелкими, и искры разлетелись не оттуда, а из глаз. Догадавшись, что взрыва не состоится, я заглянул Нолику в задымленные глаза и спросил:
-- Понял?
Он в ответ заскулил и пригнулся ниже.
-- Норик Вартаныч! -- окликнул его из-за стола полковник.
Не ответил он и ему.
-- Отвечай же, Нолик! Понял или нет? -- повторил я, и теперь уже он попытался кивнуть головой.
Я приослабил кулак, и с кивком у Нолика вышло яснее. Я отпустил больше. Яснее получилось и со звуком:
-- Понял.
Никто кроме него, однако, ничего не понял. Не поняла даже Заря Востока, норовившая зайти сбоку, чтобы разглядеть - отчего же это вдруг московский гость начал вертеться вокруг своей обширной оси.
-- Норик Вартаныч! -- крикнул Федоров. -- Тебе плохо?
-- Иду, иду! -- откликнулся Нолик истонченным голосом и посмотрел на меня умоляюще.
-- Иди, иди! -- и я отпустил его вместе с мошонкой.
Пошел и я. К выходу. Заря Востока провожала меня взглядом, в котором презрение ко мне соперничало с непонятым мною восторгом по отношению к Нолику. Еще больше запутал меня Чайковский:
Оставьте одного меня, молю,
Устал я от дороги и от шума.
Я на траве, как бурку, постелю
Свою заветную мечту и думу.
Это мне было понятно, но, открывая дверь, я услышал иное:
О люди, подойдите же ко мне,
Возьмите в путь: я никогда не думал,
Что будет страшно так наедине
С моей мечтой, с моей заветной думой.
...На часы взглянул уже за дверью. Половина одиннадцатого! Тротуар оказался пустынен: грабить было некого. Отчаяние подсказало план, утонченный, как пытка, но и смелый, как пьяная мечта: проникнуть в здание ООН напротив и приставить к стенке любого дипломата вплоть до генсека. Рассудок силился удержать меня от этого, но ему я уже не доверял, напомнив себе, что миром, представленным этим коробком на той стороне, правят именно отчаяние и неразумение.
Проникать в ООН не пришлось. Одна из запаркованных у ворот машин показалась мне не пустой. Подкрался сзади, увидел сразу две тени, обе на переднем сидении, - и вздохнул: если у одной не окажется десятки, она окажется у другой. Пока решал - с какой стороны заходить, заметил, что они тоже, как и я, вот-вот решат задачу: тонкая, справа, оказалась женской и, перегнувшись скобкою к другой, к мужской, мелко суетилась. Широкая же, мужская, откинувшись на спинку, изредка вздрагивала. Из приспущенного заднего окна протискивался на волю Лучиано Паваротти, но в паузах, когда объемистый тенор вбирал в себя воздух, в том же окне задыхался другой сладострастец; не пел, однако, - постанывал. Мешкать я себе не позволил: в предоргастическом состоянии жертва менее опасна. Расстегнул сорочку и зашел с левой двери. Стукнул локтем в стекло и распорядился опустить его. Оно заскрипело и поплыло вниз, но из брезгливости я отвернулся и объявил водителю, что жизнь гнусна, а потому штрафую его на десять долларов.
-- А почему смотришь в сторону? -- ответили из-за руля.
-- А потому, что брезгую. Подглядывать тоже гнусно!
-- Я подглядывал не за тобой! -- ответил водитель.
-- Чего ты там мелешь! -- рассердился я. -- Застегнулся?
-- Какая разница? -- ответил водитель. -- Застегнулся, не застегнулся... Сам вот пузо выкатил, а тут дама все-таки!
-- "Дама"?! -- возмутился я. -- Так ты ж этой даме...!
-- Ну, иди и докладывай! На него мне тоже положить!
-- "Тоже"?! -- оскорбился я. -- А ну, выходи!
-- Послушай! -- ответили теперь спокойней. -- Чего пристал? Я ж не про тебя - "положить"! Я про Кливленда!
-- Про кого? -- опешил я.
-- А то он не балуется с бабами, да?! Или ты?! Я ж наизусть тебя знаю! И ты - меня: я Бобби, помнишь? И говорю как есть: не за тобой наблюдал. Одно дело - телефон твой или почта, но наблюдать уже не наблюдаем. Я говорю честно; в начальники уже не мечу: стар... И бабы мне дороже, чем должности!
Голову мне можно было к нему не поворачивать. Теперь уже я знал кого собирался грабить, - агента ФБР. Того самого, сидевшего за круглым столом с непонятливой семинолкой. Что за проклятье! - подумал я. - Во всем мире люди грабят безо всякого недоразумения! Особенно тут! Кто ж это надо мной издевается?! Да никто, сам я себя и заложил: надо было идти прямо в ООН, а не приставать к ветеранам секретной службы в ответственные мгновения!
-- Надо было идти в ООН, -- произнес я и, оскорбленный невезением, обернул к нему печальное лицо.
-- Ну вот еще! -- проговорил он. -- А теперь у тебя опять испортилось настроение. Как тогда, пять лет назад. Сперва буянишь, а потом сам же обижаешься. Ты и тогда рвался в ООН, а ООН тут ни при чем: они с частными жалобами не возятся; только если обижается государство на государство. А ты - хотя и на государство - обиделся от своего имени, а это нигде не считается... Короче, я сказал как есть: не за тобой следим... Могу даже сказать за кем, -- и полез наружу.
Я не знал что делать; тем более - брюки у него на причинном месте оказались уже застегнуты и придираться было не к чему, если бы даже я и осмелился штрафовать сотрудника ФБР. Сотрудник тем временем шагнул ко мне, взял за талию, как Нолик, и отвел в сторону:
-- А следим не за тобой, хотя и за земляками твоими. В желтой куртке, а особенно - жирный. Знаешь давно?
-- Жирного давно! -- обрадовался я.
Обрадовался и он:
-- Второго знаем: Толя Федоров. Но интересует нас не он.
-- Правильно! -- загорелся я. -- Надо брать толстяка!
-- Ты его, видно, любишь! А водку хлестал с ним стаканами!
-- Кавказский обычай! -- застеснялся я. -- Зато потом яйца ему выкручивал! Ты, наверное, сидел уже здесь.
-- Намекаешь? -- застеснялся и он. -- Я, к твоему сведению, девочке показывал как ей позже с толстяком этим, с Гуревичем, себя вести, понял? Семинар проводил! -- и рассмеялся негромко.
-- С каким это еще Гуревичем? -- не понял я.
-- С Гуревичем, с дружком твоим, которого сперва лобзаешь, а потом требуешь брать! -- и хмыкнул.
-- С толстяком что ли? Хорошо работаете! Айвазян фамилия!... Знаю с детства! Гуревичами у него и не пахло!
Бобби заметно огорчился.
-- Это хорошо, что не пахло! -- рассудил он. -- То есть хорошо ему, а нам как раз плохо: значит, водит, сволочь, за нос и нас... Хитер! Это тебе не Федоров! -- и качнул головой. -- Все отменяется!