-- Что отменяется? -- полюбопытствовал я.
-- Все! -- объяснил он. -- До встречи с Кливлендом все отменяется! В том числе и эта девочка. А с тобой нам как раз надо обо всем поговорить. О Гуревиче. Об Айвазяне, то есть. Сесть и по-дружески так, знаешь, поговорить... Сам захочешь помочь.
-- Не думаю, -- признался я.
-- Обязательно захочешь... Здесь все связано! С тобою, я слышал, уже говорили о генерале Абасове. Все связано: Гуревич этот... то есть Айвазян, как говоришь, и Абасов! И библия, конечно! С тобой же говорили и о ней, ну! Почему не доверяешь? Я тебе доверяю...
Я подумал надо всем и обрадовался. Не доверию ко мне, но тому, что я понадобился Бобби.
-- Знаю, что доверяешь, -- сказал я ему. -- Долго следили! И много прошло времени! А во времени, Бобби, все меняется. Это раньше я беседовал бесплатно. А теперь я, как все на свете, - американец. Теперь без гонорара не здороваюсь!
Мне показалось, что Бобби испытал приступ жажды:
-- С деньгами не я решаю, -- и закурил.
-- Десять долларов! -- выпалил я и снова отвернул голову.
Наступила пауза, заполненная клубами сигаретного дыма.
Нас с Бобби прощупала в темноте одичалая фара заблудшего велосипедиста в белых ботинках и красных рейтузах. Он посмотрел на нас ищущими глазами, но тоже постеснялся и отвернулся. Я проводил его сердитым взглядом, а потом вернулся к Бобби. Лицо у него, все в дыму, было озадаченным. Потом он очнулся, полез в карман, вытащил оттуда бумажник, а из него - две десятки. Я взял обе и догадался, что Нолик, свинья, вырос в важную птицу. Уже захлопнув за собою дверь, Бобби обернулся ко мне и добавил:
-- Кстати, не надо Кливленду про семинар, ладно?
Я вернулся теперь уже к правой дверце. По-прежнему постучался локтем в стекло и попросил семинолку опустить его. Лицо у нее было испуганное. Протянув ей одну из моих десяток, сказал:
-- Это тебе в знак извинения. За перерыв в семинаре! -- и подмигнул ей. -- А с толстяком этим, с Гуревичем, - отменяется! Но ты не горюй: там у него внизу трогать нечего! Жидковато!
Она сперва растерялась, но потом, когда Бобби грохнул со смеху, - хотя опять же ничего не поняла, - рассмеялась и сама.
79. Побежденные и жаждущие тепла
Через десять минут пришлось сожалеть о расточительстве и страсти к эффектам: пакистанец, продавец бензина, не соглашался доверять мне канистру и требовал за нее пятерку. Я предлагал трешку, - на большее не имел права: десять минус восемь за бензин и канистру только и оставляло мне шанс на проезд в тоннеле.
-- Слушай, -- хитрил я, -- не торгуйся, как жид! Ты же - слава небесам! - мусульманин!
Мерзавец антисемитом не оказался:
-- Все под Богом равны! -- объявил мне и показал на Него тощей рукой. -- Пять, и ни центом меньше!
Я потребовал менеджера.
-- Мистер Бхутто дома, -- ответил пакистанец.
-- Мистер Бхутто - мой приятель! -- попробовал я.
-- Тогда я ему позвоню, -- сказал он. -- Поговори!
-- Так поздно?! -- возмутился я. -- Я же интеллигент!
-- Поговорю я, -- согласился он и позвонил.
Разговаривал долго. По-пакистански. Поглядывал на меня и, видимо, описывал, но мистер Бхутто отказывался меня признать. Пакистанец спросил какая у меня машина. Я ответил, что у меня их три: Додж, Бьюик и еще одна, третья. Какая, спросил пакистанец. Я бесился и не мог вспомнить еще какую-нибудь марку. Ответил обобщенно: японская. Потом они опять стали говорить о чем-то. Продавец размахивал короткими руками, ронял трубку, перехватывал ее на лету и вздымал глаза к другому мэнеджеру: то ли благодарил Его, то ли извинялся за оплошность. Наконец, спросил мое имя.
-- Джавахарлал! -- объявил я.
Он перевел информацию на другой конец провода. Потом снова повернулся ко мне и спросил фамилию.
-- Неру! Джавахарлал Неру!
Мистер Бхутто велел ему описать меня подробней. Облегчая продавцу задачу, я стал медленно поворачиваться вокруг оси. В голове не было ни единой мысли. Не было уже и отчаяния - только усталость. Пакистанец опустил трубку и доложил, что мистер Бхутто передал привет, но меньше, чем за пятерку канистру не отдает.
Шагая по улице с тяжелой канистрой без цента на тоннель, я снова увидел велосипедиста в мерцающих ботинках и красных рейтузах. Оглянулся на меня еще раз. А может, подумалось мне, он вовсе и не педик. Может быть, смотреть ему больше не на кого или хочет сообщить, что канистра протекает. О Нателе, с которой еще предстояло оказаться наедине, я старался не думать: ощущал перед ней неясную вину, хотя сейчас уже жизнь тяготила и меня. Когда затекла рука, я остановился у края тротуара и облокотился на белый Мерседес. Отдышавшись, пригнулся к канистре, но прежде, чем приподнять ее с тротуара, обомлел: увидел покойника!
Прямо перед носом. Лежал - покрытый черным пледом и с торчащими наружу ботинками - на хромированной каталке, застрявшей между запаркованными машинами. Я огляделся. Все показалось мертвым: здания, выстроившиеся вдоль улицы, пустые автомобили вдоль тротуаров, деревья, афишные тумбы, телефонные будки, - ничто не двигалось. Что же он тут делает? - подумал я в ужасе о трупе и медленно зашел к нему в изголовье. Осторожно приподнял плед и вздрогнул еще раз, потому что в полумраке покойник обрел конкретность. Это был мужчина моих лет - в темно-синем пиджаке поверх белоснежной рубашки и с широкой красной бабочкой. Лицо - совершенно белое - выражало недовольство, одна из причин которого представилась мне очевидной: ремень, пристегивавший труп к каталке, был затянут на груди чересчур туго. Очевидной же представилась и другая причина: покойник лежал на каталке как-то сам по себе, без присмотра, одинокий и, несмотря на парадный вид, потерянный. Вот именно! - догадался я, он ведь, наверное, и есть потерянный! Закатился сюда и застрял между машинами. Но откуда? Я опустил плед ему на грудь и снова осмотрелся, теперь уже внимательней. Вокруг было безмятежно, - обычно. За перекрестком, в свете открытой парадной двери под козырьком, я различил двух живых людей. У одного из них светились фосфором ботинки. Присмотревшись, я различил в полумраке прислоненный к дереву велосипед и поспешил к перекрестку. Оба обернулись ко мне, и один оказался, как я и ждал, знакомым - в белых ботинках и красных рейтузах. Я остановился поодаль и уставился на второго, хоть и не знакомого, но зато облаченного в солидный фрак с атласными лацканами.
-- Кого-нибудь ждете? -- начал я.
-- Ищем, -- ответили рейтузы.
Я обрадовался:
-- В синем пиджаке, да? В черных ботинках?
-- Может быть! -- обрадовался и фрак.
-- Как это - "может быть"?! Ищете и не знаете?
-- Не валяй дурака! -- сказали рейтузы. -- Где он?
Заподозрив ужасное, я отступил на шаг и пожалел, что, не имея оружия, оставил на тротуаре канистру с горючим.
-- Надо объяснить человеку! -- рассудил фрак и шагнул вперед. -- Мы, знаете ли, не знаем как он одет, но знаем о нем все другое.
-- Что именно? -- потребовал я.
-- Все! Знаем даже, что вчера он был в Филадельфии.
Мне стало хуже:
-- В Филадельфии? А кто он есть? То есть - был...
-- Киссельборг! -- сказали рейтузы. -- Балетный критик.
-- Балетный?! А почему не знаете как выглядит, если ищете?
-- Я как раз знаю! Я танцор. Это он не знает.
-- А почему молчишь как выглядит? -- спросил я.
-- Слушай! -- вспылили рейтузы. -- Ты издеваешься! Ты же спрашивал как одет, а не как выглядит! Высокий, и белое лицо.
-- Подожди, подожди, -- вмешался фрак. -- У них у всех белые лица когда не негры. Я имею в виду не критиков, а людей.
-- Но у него слишком белое, понимаешь?
-- Это плохой вкус! -- возразил фрак. -- Я не употребляю белил. Я люблю, чтобы люди выглядели натурально, как мертвые!
-- Ты не понимаешь меня! -- вздохнул танцор. -- У него как раз в жизни было очень белое лицо. Чересчур!
-- Тем более! -- парировал фрак. -- Таких вообще - надо не белилами, а румянами, чтобы было видно, что когда-то был живой, -- и повернулся ко мне. -- Но его привезли из Филадельфии, а Филадельфия - давно не Нью-Йорк!