Сперва мне почудилось, будто я начал понимать, но потом решил, что безопаснее убежать.
-- Так где же Киссельборг? -- спросил танцор.
-- А зачем он вам? -- ответил я.
-- Слушай! -- опять вспылил он. -- Что ты за человек! Ты не издеваешься, нет, ты такой и есть. Зачем он нам может быть нужен, а? Не догадываешься? В конце концов, ты же сам к нам и пришел!
-- Правильно! -- признал я. -- А сейчас сам же и уйду.
-- Постой! -- вскинулся и фрак. -- Как - "уйду"?! Где критик?
-- А зачем он вам? -- настаивал я.
Теперь уже оба, видимо, поняли, что в помощи нуждаюсь именно я. Фрак выступил было вперед, но я дал понять, что помогать следует издали. Он вернулся назад и сказал:
-- Критик этот... как же его в жопу звать-то?
-- Киссельборг, -- сказал танцор. -- Но не надо о нем так!
-- Да я так, к слову... Так вот, Киссельборг нужен мне, чтобы его похоронить. В землю. Это принято - хоронить если мертв.
-- А как же получилось, что его надо хоронить? -- сказал я и поправился. -- Зачем вдруг хоронить должен ты?
-- Дай-ка я объясню ему, ладно? -- перебил танцор и повернулся ко мне. -- Видишь ли, Киссельборг жил в Нью-Йорке, но умер в Филадельфии на ленинградском балете...
-- Кировском? -- перебил и я.
-- Правильно, Кировском, -- продолжил танцор. -- Так вот, он скончался там, но сразу его сюда везти не стали: с ним хотели попрощаться и там... А сегодня ночью, конечно, привезли: утром уже панихида, придет весь балетный мир! Мы, из балета, стараемся хоронить своих днем, потому что вечером спектакли. Понятно пока?
-- Пока да! -- подбодрил я его, поскольку он старался.
-- Его, одним словом, выгрузили из машины, дали Карлосу расписаться и уехали. Карлос - это он! -- и ткнул пальцем во фрак.
-- Да! -- показал тот плохие зубы. -- Карлос Бонавентура!
-- Карлос расписался, машина уехала, а Карлос вернулся к себе отодвинуть стулья для каталки с Киссельборгом. Понимаешь?
Не все. Соотвественно - я кивнул головой лишь слегка.
-- Вот! Возвращается Карлос за Киссельбергом, а его уже нет! Я думаю так: те, кто выгрузили каталку, не замкнули тормоза, и он покатился. То есть коляска покатилась, а Киссельборг - вместе с ней. Понимаешь? Куда-то туда. Я все объехал, ищу, но его нету.
-- Все понятно! -- улыбнулся я. -- Единственное что...
-- Скажи, -- разрешил Карлос.
-- Почему критика привезли к тебе? -- спросил я его. -- Родственник? Ты даже его имени не знаешь!
-- Нет, не родственник, -- ответил Карлос, -- но куда ж его тут еще везти?! Весь балет хоронят у меня! Ну, многих...
-- Карлос, видишь ли, был первый, кто догадался открыть дом для гомиков, -- объяснил танцор.
-- "Для гомиков"?
-- Да, "Аполлон", -- подтвердил танцор и указал рукой на вывеску за спиною Карлоса.
"Аполлон", прочел я, "Похоронный дом К. Бонавентуры".
Я засиял от удовольствия, ибо, хотя непонимание и приносит счастье, именно понимание приносит наслаждение:
-- Так бы и сказали, что - "Аполлон"! А то закрываете собою вывеску... Теперь все ясно: "Аполлон"!
-- Меня тут все знают! -- зашевелился К. Бонавентура.
-- Я, например, знаю давно! -- соврал я. -- Очень хорошая идея!
-- Назревшая, -- зашевелился и танцор.
-- Конечно! -- зашевелился теперь и я. -- Все мы умираем.
-- Всегда! -- согласился он. -- А ты тоже, да?
-- Очень! Хотя не хочется.
-- А почему не хочется? -- удивился танцор.
-- А кому хочется?!
Танцор подумал и переспросил:
-- Я имею в виду - ты тоже гомик?
Я опешил:
-- А ты-то сам как думаешь?
-- Я догадался сразу! -- обрадовался он.
-- Пойдем? -- рассердился вдруг на танцора Карлос.
Пока мы пересекали авеню и шагали вниз, я начал думать о Нателе, но вспомнил, что надо бы вырвать у танцора пару долларов на тоннель. Стал искать лучшую фразу. Нашел, но выговорить не успел: каталки с критиком перед белым Мерседесом не было.
-- Был здесь! -- выдавил я.
-- Увезли?! -- всполошился Карлос.
-- Как - увезли?! -- хмыкнул я. -- Кому критик тут нужен?! Особенно мертвый.
-- Людям все нужно! -- объяснил Карлос. -- Что плохо лежит.
Я вспомнил о канистре. Ее тоже не оказалось. Взбесился. Посмотрел на всякий случай вверх по тротуару. Потом вниз. Канистра стояла на месте, рядом с другим белым Мерседесом.
-- Вот она! -- воскликнул я. -- Канистра!
-- Что?! -- спросил Карлос. -- Канистра?!
-- И критик, наверное, тоже там, -- ответил я.
Побежали. Рядом с канистрой увидели и каталку.
-- Вот же он, сукин сын! -- обрадовался Карлос.
Танцор кольнул Карлоса укоризненным взглядом, потом зашел к покойнику с головы и приподнял плед.
-- Да, -- кивнул танцор. -- Как живой: очень белый...
Карлос придал лицу философское выражение и сказал ему:
-- А ты прав, он высокий! Смотри куда ноги прут!
Я еще раз взглянул на ботинки покойника и заметил, что подошва совершенно чиста. "Адолфо" - прочел я и громко заржал:
-- Вспомнил кое-что. У нас в городе, где я родился, продали как-то народу импортные ботинки. Назывались "Адолфо". Но назавтра они у всех разошлись по швам. Выяснилось, что это специальная обувь для покойников. Наш министр, дурак, купил за гроши в Италии...
-- Правильно, -- проговорил Карлос. -- Ничего смешного: для покойников выпускают специальный гардероб.
-- А я, например, не знал, -- признался танцор. -- Мне всегда казалось, что жизнь для мертвецов не приспособлена.
-- Это хорошая фраза, -- сказал я, -- потому что жизнь - не для покойников. Особенно, если эмигрант.
-- Каждому свое! -- пропустил это Карлос. -- У всех в мире свой гардероб. В балете - тоже своя обувь...
Говорить стало не о чем. Танцор покрыл критика пледом и посмотрел вопросительно на Карлоса.
-- Я тоже пойду, -- буркнул я. -- Дайте мне только пару долларов. Да? И не обижайтесь, пожалуйста... Я все-таки нашел вам вашего критика...
Они переглянулись. Карлос полез во фрак, вытащил тонкую пачку однодолларовых бумаг, отстегнул две, потом приложил к ним визитку и протянул руку.
...И мы разошлись. Канистра была теперь легче: наверное, протекло много. Шагалось, между тем, тяжелее. На перекрестке я отыскал их взглядом. Среди притихшего города, в полутьме, Карлос во фраке и танцор в мерцающих ботинках, оба полусогнувшись, подталкивали своего Киссельборга в гору, и всех их троих, да и самого себя, четвертого, каждого из тех, которых вокруг не было видно и которые проснутся завтра в этих домах и разъедутся по городу в этих автомобилях, в том числе Чайковского с гитарой, даже Айвазовского с полковником Федоровым, Зарю Востока, юную семинолку, Бобби из ФБР, пакистанца с бензоколонки, - всех вокруг мне стало так жалко, что внутри больно защемило. Все они представились мне такими, какие они есть, - как дожидавшиеся меня на кладбище петхаинцы: побежденные, потерянные и жаждущие тепла. И таким же представился себе я сам - смешным, ничтожно маленьким и лишенным любви. Взглянул вверх, на прожженную звездами и присыпанную пеплом молитвенную шаль из крохотных облачных лоскутов и искренне пожелал всем победы...
80. Кончина есть движущая сила бытия
Хотя было уже поздно для того, чтобы торопиться, я, завидев Додж, побежал к нему, опорожнил канистру и швырнул ее с грохотом вон, поскольку бензина оказалось в ней меньше половины. Громко и грязно выругался в адрес Пакистана, сплавившего мне брак. На шум в окно надо мной высунулись круглолицые супруги, отказавшиеся одолжить десятку.
-- Чего, дурак, буянишь?! -- крикнул супруг, а супруга добавила, что час поздний и тоже назвала "дураком".
Жалость к человечеству у меня мгновенно улетучилась.
-- Пошли все на хуй! - распорядился я.
Исчезли. Пошли то ли туда, то ли за двустволкой. Я влетел в Додж и крутанул ключ. Приученный к невезению, ждал, что мотор откажет, но он сразу же взревел сытным голосом, и через минуту я мчался в пустом тоннеле по направлению в Квинс.