Пять шагов, семь, затем я услышал, что она меня зовет.
— Хольден…
Восемь шагов. Девять. Десять.
— Хольден, прошу вас… вернитесь… мне очень жаль…
Но я не остановился. Я добрался до машины, сел за руль и выехал на дорогу. Когда я обернулся, то увидел ее. Спотыкаясь, она бежала из леса, платок сбился на плечи, полы плаща развевались, она широко раскинула руки в умоляющем жесте:
— Прошу вас!
Я нажал на педаль газа. Тяжелый автомобиль застучал на выбоинах луга, забуксовав задними колесами, затем машина все же выехала на шоссе. Я склонился над рулем, и видел, как стрелка спидометра уходит вправо, и видел дорогу, по сторонам которой росли старые деревья, летевшие мне навстречу, видел птиц над поверхностью реки, отдельные облака на небе и кораблик вдали. На Нину я больше не взглянул. Я просто не мог повернуться к ней — это было выше моих сил.
7
Итак, это случилось в четверг.
В пятницу ужас начал нарастать, тот самый ужас, автором которого был я сам…
Утром в четверг, в одиннадцать часов, я повез Юлиуса Бруммера и его красавицу жену в город. Все молчали. Они сидели за мной, так что я мог разглядывать их в зеркало заднего вида. Нина выглядела ужасно: под глазами синие тени, а на лице слишком много косметики. Бруммер скрестил руки на животе. Время от времени он что-то насвистывал. Когда он не смотрел на жену, он смотрел на меня: либо на мою спину, либо на мое лицо в зеркале. Что-то веселило его, так что он даже счастливо рассмеялся. Я же думал: «Приходит каждую ночь. Каждую ночь. Каждую ночь».
Когда мы подъехали к Лютцовштрассе, я услышал его голос:
— Воздух в шинах, Хольден!
— Так точно, господин Бруммер, — ответил я и свернул влево. В переднем правом колесе «Кадиллака» было недостаточно воздуха. Бруммер это заметил, когда мы отъезжали. В шине правого переднего колеса было мало воздуха потому, что я слегка выпустил его еще накануне вечером.
В паре метров от нас оказалась большая заправочная станция. Я подогнал машину. Сломя голову и пыхтя от удовольствия, к нам уже мчался маленький Пауль:
— Доброе утро, господа! — Его прыщик на лбу был скрыт лейкопластырем, однако на конце носа уже назревал новый.
— Подкачай воздуха в правое переднее, — сказал я. Пауль умчался и принес прибор для регулировки уровня воздуха в шинах. Он опустился на колени, отвинтил крышку вентиля, и через две минуты все было в полном порядке.
— Спасибо, Пауль, — сказал я и дал ему 20 пфеннигов.
Он покраснел:
— Господин Хольден…
Уже трогая машину с места, я взглянул на него:
— Все правильно?
Его лицо еще больше покраснело. Он очень смутился и то сжимал, то разжимал свои маленькие грязные кулаки. Он понизил голос и наклонился:
— Я никогда об этом не буду говорить, но мастер вчера подвел баланс, и я был вынужден вчера заплатить из своего кармана. Вы не могли бы… может быть… сейчас вернуть мне те деньги?
— Вернуть что? — спросил я, в мыслях уже прося у него прощения за то, что произошло с этим маленьким мальчишкой, который был не в состоянии себя защитить.
— Но вы ведь знаете что, господин Хольден… — Теперь уже вообще было не понять, что он говорил, так как его голоса почти не было слышно. — Двадцать четыре марки тридцать пфеннигов. Не сердитесь на меня, но мне нужны деньги, чтобы внести взнос за мопед, купленный в кредит…
С заднего сиденья машины раздался раздраженный голос Бруммера:
— Что нужно этому мальчишке?
Я обернулся к Бруммеру. Глаза его недоверчиво сверкали. Нина тоже смотрела на меня усталыми и печальными глазами.
— Понятия не имею, господин Бруммер. Я не знаю, что ему нужно.
Ворча, Бруммер опустил окно на своей стороне и, направив свой розовый палец в небо спросил:
— Эй ты, как тебя зовут?
— Пауль.
— Тебе что, мой шофер должен деньги, Пауль?
— Да, — ответил мальчик.
— Нет, — вмешался я.
Мы сказали это в один голос. После чего посмотрели друг на друга.
Пауль стоял с открытым ртом, ничего не понимая, он даже стал заикаться:
— Но ведь… господин Хольден!
— Что «ведь»? — спросил я. — Давай, Пауль, соберись с мыслями. Я что, когда-либо оставался тебе должен за бензин с тех пор, как мы платим напрямую?
— Нет, такого еще ни разу не было…
— Ну вот видишь!
— …вплоть до позавчерашнего дня. Вы сказали, что у вас с собой нет денег. О боже, вы же должны это помнить!