— Доброе утро, господа.
Он подошел, оглядел на нас и констатировал:
— Влюбленные, которым некуда деться. Это мне знакомо. Надо вам создать хорошие условия.
Он не дал нам вставить ни одного слова, а завтрак предложил сам:
— Возьмите кофе, масло, хлеб и по глазунье из трех яиц с ветчиной. А до этого апельсиновый сок. Это вам полезно, уважаемая госпожа. Последуйте совету старого человека — утром надо заложить основу.
После этого он исчез в люке, и мы услышали, как он гремит внизу на кухне.
— Он похож на Хемингуэя, — сказал я.
— Вы читали его книги?
— Все.
— «Праздник, который всегда с тобой», — сказали мы в один голос.
Я спросил:
— А вам нравятся истории о любви?
— Да, — тихо ответила она. — Очень. — И быстро отвела глаза и посмотрела на воду.
Река превратилась в монолитный серебристый поток. Мимо нас проплыл буксир с тремя баржами. Мы слышали монотонный звук его двигателя и видели черный дым, наискосок поднимавшийся к небу. Чайки летели низко над водой. Они медленно шевелили крыльями и смотрелись очень элегантно. Наш пароходик тихо покачивался на волнах, поднятых буксиром. Заскрипели швартовы. Я положил свою руку на руку Нины, и так мы сидели до тех пор, пока старый кок не принес нам завтрак. Мы пили отличный кофе, а яичница с ветчиной шипела на маленьких медных сковородках. На нашем столе стояли бокалы с очень холодным апельсиновым соком, теплый черный хлеб с тмином, а кубики масла были покрыты капельками воды… Мы с большим аппетитом завтракали, смотрели друг на друга и улыбались. К нам подошел старый кок и из кофейника налил нам еще по чашечке кофе. Он нам тоже улыбался.
— Вы здесь один? — спросила Нина.
— У меня есть двое работников. Но они приходят сюда по вечерам. А ночью я здесь один.
— А где же вы спите?
— Я сплю мало, не более получаса или около того. После Дрездена я больше не могу спать.
— Вы пережили бомбардировку?
— Да. Вот с тех пор я и остался один. Вся моя семья погибла. А мне повезло. Только после этого я уже не могу спать. Поэтому я и купил этот старый пароходик. Хороший пароходик. А ночью сюда приходят интересные люди. Я воду очень люблю и думаю, что если опять все заполыхает — как знать…
Он ушел — приветливый, небритый, одинокий.
— Хольден…
— Да?
— А как дальше будут складываться наши отношения?
— Я не знаю.
— Но это же безумие… ведь все это просто какое-то безумие…
— У вас такая нежная кожа. Если мы когда-нибудь будем жить вместе, то я запрещу вам вообще пользоваться косметикой.
Около шести утра мы вернулись домой.
На ступеньках перед дверью виллы лежала утренняя газета. Мы прочли крупный заголовок:
СЕНСАЦИОННЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ БРУММЕРА:
Герберт Швертфегер разоблачил подлый сговор.
36
14 сентября.
— Господин Хольден, говорит Цорн. Ссылаюсь на нашу последнюю договоренность. Тогда я вас кое о чем попросил, вы не забыли?
— Я помню.
— За это время все уладилось так, как я и хотел. Господин, о котором я вам рассказывал, одумался.
— Это меня радует.
— Пока мне не ясно, что произошло, но нам важен лишь конечный результат, не так ли? Поручение, которое я вам дал, вы можете считать выполненным.
— Ну и хорошо.
— И еще: завтра вы получите указание навестить доктора Лофтинга.
— А кто это?
— Следователь. Последние события его, естественно, обескуражили. Он намерен задать вам ряд вопросов.
— Я понял.
— Хорошо. Вы должны давать правдивые ответы на его вопросы, господин Хольден.
— Разумеется.
— Вы должны ему рассказать, что знаете, все, что вам известно. Вы меня правильно понимаете?
— Я вас правильно понял, господин доктор. Я должен рассказать следователю все, что мне известно.
37
— Я ничего не знаю, — сказал я. — Мне очень жаль, но я вообще ничего не знаю.
Чтобы уберечься от жары, шторы в кабинете доктора Лофтинга были наглухо закрыты. В помещении было прохладно и темно, у стен стояли стеллажи с большим количеством книг. Доктор Лофтинг, высокий и стройный, сидел напротив меня в старомодном кресле. Он говорил тихо, у него было бледное лицо, большие печальные глаза и тяжелые темные мешки под ними. Он выглядел как рабочий в ночную смену, но у него был мягко очерченный, красивый рот, который должен был принадлежать художнику, страстному любовнику, и доктор Лофтинг был влюбленным — влюбленным в справедливость.