— А кто так думает? — поинтересовался я и сам ответил на этот вопрос: — Я.
— Но мне же надо было разобраться с Микки до конца! Поэтому я взял фото Лутц, положил его между пятью фотографиями других женщин и пригласил Микки в комнату: «Значит, ты утверждаешь, что видела Хильде Лутц. В таком случае скажи мне, есть ли здесь ее фото?» И без всякого колебания малышка показала на фотографию именно Хильде Лутц, господин Хольден.
Теперь они оба уставились на меня. Я молчал. Часы в радиоприемнике тикали, и я надеялся, что вот-вот заговорит дежурный, но он все молчал.
— Как вы все это объясняете, господин Хольден? — спросила фрау Ромберг.
— Я не могу это объяснить.
— Но ведь должно же быть всему этому объяснение! Чудес-то не бывает!
— Не бывает, — ответил я. — Чудес на свете не бывает. — И при этом подумал: «Забудьте все и не думайте больше об этом. Дайте хоть мертвым покой. Не надо вам больше охотиться в темноте». Но этот человек был полицейским репортером, и его профессия заключалась в том, чтобы охотиться в темноте. И если он будет слишком долго идти по следу…
Маленький доктор Цорн построил огромное сооружение. Интриги и контринтриги. Свидетели и опровергатели свидетельств. Он все продумал. Однако не учел детского ущемленного чувства справедливости. И теперь маленький ребенок становился угрозой колоссальной конструкции, далеко идущим планам, освобождению Бруммера и будущему всех нас. Какой-то маленький ребенок.
— Господин Хольден, я полагаю, что вы очень расстроены из-за того, что не говорите нам правду.
Я встал:
— Мне пора идти.
— Почему?
— Потому что я не могу ответить на ваш вопрос.
— Господин Хольден, — сказал веснушчатый репортер, — я был в отделе регистрации жителей. В Дюссельдорфе проживают двадцать две женщины по фамилии Клотц. И лишь двух из них зовут Милда. Я побывал у них. Одной из них семьдесят пять, и она парализована, а вторая — манекенщица. В тот вечер она была в Риме.
— Вы мне очень симпатичны. — Я смотрел на них обоих. — Все трое. Забудьте обо мне. Забудьте обо всем, что произошло. Иначе это принесет вам огромное несчастье. Поверьте мне!
Они переглянулись, и фрау Ромберг по-матерински сказала:
— Мы больше не будем говорить об этом. Но, пожалуйста, останьтесь у нас.
— Мутная это какая-то история, — с неискренним равнодушием сказал ее муж. — Я хочу показать вам свои новые фотографии. Ваше здоровье, господин Хольден!
— Ваше здоровье, господин Хольден, — сказала и его маленькая жена.
Я сел. Муж и жена серьезно и печально смотрели друг на друга поверх моей головы. Они думали, что я не замечу этого взгляда, но я заметил его в большом зеркале, висевшем за ними на стене.
— Ваше здоровье, — резко сказал я.
Всем троим прилагать такие усилия, чтобы замять этот вопрос, было просто бессмысленно. Общение превратилось в муку, атмосфера в комнате наполнилась недоверием и стала почти невыносимой. Я ушел через полчаса. И никто меня больше не удерживал.
41
— Хольден?
Я почти добрался до гаража, когда услышал голос Нины. Ее силуэт вырисовывался на фоне освещенного окна ее комнаты. Я пошел по направлению к вилле через лужайку, и она тихо сказала:
— Поднимитесь наверх.
В доме не горело ни одного огня, но на улице светила луна, и в ее свете я поднимался по скрипучим ступенькам лестницы. Когда я вошел в комнату, Нина сидела на краю кровати. На ней была длинная красная рубашка и короткий черный пеньюар. Рядом на столике стояла пепельница, полная окурков.
— Садитесь.
Я сел.
— Звонил доктор Цорн. Он был очень взволнован. Он поздравил меня.
— С чем?
— Моего мужа выпускают. Под залог в пятьсот тысяч марок.
У меня пересохло во рту, а руки стали холодными как лед.
— Когда?
— Завтра, во второй половине дня.
Я молчал. А что я мог сказать в ответ?
— Вы добились того, чего хотели.
Именно об этом я в тот момент и подумал. Я этого добился. Но неправда, что я этого хотел.
— Я ведь тогда просила вас не отдавать ему документы.
— Я находился в безвыходном положении, ведь я мог… Нет, — прервал я сам себя, — вы правы, мне не следовало отдавать ему эти документы, но если бы я их не отдал, это повлекло бы определенные последствия. И я не мог этого допустить. Я хотел остаться на свободе.
— И иметь деньги.