— Да отвали ты от меня! — ему наконец удалось выдернуть руку из-под ноги Ады, но свобода была недолгой. Девушка одним резким движением прижала ее обратно.
— А ты не быкуй, святоша. Нормальные люди за ножи не хватаются.
— Я же сказал, что никакой я не святоша, — выдохнул рыцарь и, осознав тщетность всей затеи, обмяк.
— Ага, рассказывай мне тут. Вон, латы орденские, с отличительными знаками… эм… третьей сотни, если не ошибаюсь. Нахрена стирал?
— Они мне противны, — он отвернулся, но Ада успела заметить на его лице мелькнувшую тень стыда.
— О как! Что ж такое? Денег мало заплатили?
— Да как ты… за кого ты меня принимаешь? — возмутился рыцарь. — Я не какой-нибудь паршивый наемник. Мое имя – Теллан Анрийский, и за этим именем стоит славный аристократический род, а аристократы всегда ставят идею прежде денег.
— По-моему, ты обычный калека в латах.
Теллан презрительно фыркнул.
— Перестань издеваться надо мной, женщина. Не лучшее время для того, чтобы пинать беззащитного пса.
— Беззащитного… тоже мне, — Ада перевела свое внимание на очнувшегося Бака. — Ты слыхал, пацан? Беззащитного пса. Слышь, паскуда, — это обращение опять было адресовано рыцарю, — по велению твоего сраного Создателя столько голов полетело, столько крови пролилось, что ты просто не имеешь никакого права просить пощады.
— Ты меня не слышишь, — выдохнул Теллан. — Я отрекся от церкви. Вот почему я стирал отличительные знаки. И уж кому как не мне знать о сложенных головах.
— Отрекся от церкви? — откашлявшись и переведя дух, вступил в разговор Бак. — Это как?
— А так, — ответила за рыцаря Ада, — что этот аристократишка решил сдриснуть по-тихому, сказать, мол я не я и хата не моя. Что, Теллан, совесть заела?
— Да, заела. Не проходит и минуты без ее зубов в моем сердце.
— Поэтичненько, но не отменяет твоей паскудной натуры. И как много времени тебе понадобилось, чтобы понять свою тупость?
— Слишком много, — перед глазами рыцаря пронеслись лица тех, кого ему пришлось убить во имя «правого» дела. — Слишком...
— Так вы что, просто передумали верить в великого и единого Создателя? — с искренним интересом поинтересовался Бак. У него в голове не могло уложиться, что так вообще можно.
— И вовсе не просто, юноша. Это долгий, болезненный путь, который я только начал.
— Помнится мне, совсем недавно кое-кто скулил, чтобы ему дали умереть, — в голосе Ады читалась издевка. — Совсем не похоже на долгий и тернистый путь к исправлению.
— Да, я был готов покинуть этот мир, но только лишь для того, чтобы проверить на себе существование небесных чертогов. И если, вдруг, они в действительности есть, то я бы предстал перед самим Создателем и спросил с него за все смерти, причиной которых он стал. Но, пока меня мучила лихорадка, я осознал, что Создатель никогда не станет слушать доводы грешника. Я поклялся самому себе, что, если выживу, – сделаю все возможное, чтобы, сперва, искупить свои грехи и обрести вес в Его глазах.
— Начало про отречение от веры было многообещающим, но теперь, — Ада недовольно поморщилась, — с этими «доводами грешника», мне кажется, что каша в твоем котелке просто в другую сторону перемешалась. Короче, раз уж решил грехи искупать, начинай сотрудничать, а не то вторую руку отниму.
— Сотрудничать?
— Ты же теперь против похода? Было бы неплохо, если бы ты нам рассказал о том, что вы забыли в долине, сколько вас и…
— Вы напали на деревню? — перебил ее Бак.
— Да.
И Теллан во всех мельчайших подробностях, которые способен был вспомнить, описал им все. Рыцарь рассказал о нападении своего отряда на деревню долины Двух Хребтов, о том, как местные жители, не желая смерти близких просто сдались на милость святым воинам. О том, как в ответ на неподчинение Отцовским наказам уверовать в Создателя и его учение, всю деревню было велено разграбить. Особо ретивых и подозреваемых в связях с магией обезглавили, остальных же заперли в сарае возле купеческого дома и сожгли за неповиновение церкви. Еще Теллан рассказал о своих подозрениях, что Отец повел людей в долину вовсе не ради скупой наживы и зверств, а чтобы найти кого-то.
— Я даже знаю, кого… — Аделаида сказала это вполголоса, и ее никто не услышал.