— Ну я не удивлен, — признается Питер. — Ты ведь так орал в микрофон и брал высокие ноты.
— Ох… — устало вздыхает Терренс. — В следующий раз надо получше распеваться. А иначе будет трудно брать высокие ноты.
— Думаю, пора перерыть Интернет в поисках упражнений для разогрева голоса.
— Согласен… — Терренс несильно выгибает спину и немного массирует ее. — И небольшой сеанс массажа спины мне бы сейчас точно не помешал…
— Это точно… — тихонько стонет Питер. — Чувствую себя так, будто часа три-четыре проторчал в спортзале и занимался на износ.
А пока Питер с Терренсом тихонько стонут от усталости и боли в теле, из кухни раздается громкий голос Даниэля:
— Ребята, если вы уже сейчас стонете от того, что устали, то что я буду с вами делать, когда нам каждый день предстоит играть по несколько часов? Будете отлынивать от работы и жаловаться, что у вас болят руки, ноги и шея?
— Чувак, я ни за что не поверю тебе, если ты сейчас скажешь, что нисколько не устал, и у тебя нет никаких болей в теле, — громко отвечает Питер.
— Ага, как будто у тебя ничего не болит, и ты можешь порхать как бабочка, — более низким голосом говорит Терренс.
— А я и не отрицаю, — достав какую-то коробку из кухонного шкафчика и насыпав все ее содержимое в прозрачную миску, громко отвечает Даниэль. — У меня тоже появились мозоли на руке от игры на гитаре, и шею ломит, и ноги жутко болят после того, как я простоял столько времени и еще ни разу не присел. Однако я не жалуюсь, как вы оба.
— Вообще-то, никто и не жалуется! Просто небольшая усталость и немного охрипший голос.
— Ну знаешь, бывают ситуации и похуже. Или когда ты, например, перезанимаешься в спортзале, то потом едва ползаешь от усталости и только думаешь о том, как бы добраться до кровати и рухнуть на нее пластом.
— Согласен. Лично у меня бывали такие жестокие режимы дня, что я потом несколько дней отходил и отсыпался. И я говорю не только про репетиции, но еще и съемки фильмах, которые могли начинаться и очень рано, и очень поздно. И продолжаться едва ли не все двадцать четыре часа в сутки.
Пока Терренс говорит все это, Даниэль возвращается в гостиную, держа в руках миску с довольно вкусными на вид солеными крекерами и три стакана с водой на подносе, и быстро ставит все это на журнальный столик.
— Да и у нас тоже было не все так просто, — плюхнувшись на диван напротив Терренса и Питера, спокойно признается Даниэль. — В то время, когда мы с Питом работали с Альбертом, у нас бывали дни, когда ни на секунду нельзя было присесть и отдохнуть, а полноценный выходной бывал у нас лишь раз-два в месяц.
— Ага, и в эти выходные мы отрывались по полной, — слабо кивает Питер. — Либо спали целыми днями, либо шлялись по каким-нибудь забегаловкам, выпивали пивко и смотрели какую-нибудь игру по футболу. Ну или ходили на какие-то концерты. Короче, делали что угодно, лишь бы не думать о Сандерсоне и его группе.
— Жаль, что вы потратили несколько лет впустую, — с грустью во взгляде говорит Терренс. — Вам ведь так ничего и не предложили. Альберт держал на скамейке запасных.
— Это верно, — слабо кивает Даниэль. — Но куда нам было деваться: бабки-то нужны были! А за выступление в ресторанах или еще как-то малолюдных мероприятиях нам все-таки неплохо платили. Это была единственная причина, почему мы так долго продержались. В противном случае мы бы уже давно свалили к чертовой матери.
— Но знаешь, как порой все доставало! — восклицает Питер. — Иногда бывали такие моменты, когда мне реально хотелось бросить игру на середине песни и убежать куда подальше, чтобы никого не слышать и скрыться ото всех. Но тут вспоминал: «На что ты жить собрался, дурень?» и заставлял себя собраться с мыслями.
— Признаюсь, что и со мной такое бывало. — Даниэль берет немного крекеров из небольшой миски и выпивает воды из стакана. — И вообще, я никогда не чувствовал себя комфортно в этой группе.
— Да уж, атмосфера была совсем не дружеская и благоприятная, — устало вздыхает Питер.
— Вот бывают же вещи, которые ты обожаешь, и которые от тебя тошнит. Вот меня и раздражало все, что касалось группы Альберта.
— Мне особенно было противно, когда эти глупая курица Марти доводила нас своими истериками, — хмуро признается Питер. — Иногда мне хотелось собственными руками придушить ее, чтобы больше не слышать противный, писклявый голос этой маленькой стерви.
— О да, если честно, то я реально охренел, когда увидел ее впервые, — взяв стакан с водой и выпив немного, признается Терренс. — Такая сопливая девица, но возомнила себя звездой и считает, что все ей обязаны. Ладно бы она была известной певичкой, но эта малявка-то никто!