Так-то страдали фессалоникийцы по взятии их города, о чем некоторые написали особые сочинения и составили обширную историю, а мы рассказали только нечто из многого. Когда же Тот, кто в вышних живет и на смиренные презирает, приник с неба и увидел, что между победителями нет разумевающего и никто не ищет Бога, но все непотребны и уклонились к делам беззаконным,— Он праведным судом Своим определил посмеяться над ними, поразить и стереть их гневом своим, а к озлоблению людей своих явить сострадание и даровать им избавление, призрев на болезнь их духа и не отвергнув сокрушения сердца. Поэтому ради избранных, как я думаю, не дал Он продолжиться ужасным делам нечестивых, и чем некогда грозил вавилонянам, не помиловавшим Сиона, пленившим и отведшим на чужую сторону нежных сынов и дщерей его, тем в одно мгновение поразил и сицилийцев. {389} И дивная милость Господа никогда не являлась в такой славе, в какой он явил ее в это время, преклонившись на моления, как надобно думать, мучеников и вняв молитве тогдашнего фессалоникийского архиерея. То был знаменитый красноречием и всюду известный своей добродетелью Евстафий. Он был украшен и достохвальным умом и обладал удивительной и необыкновенной опытностью, но особенным и отличительным его свойством было то, что он далеко превосходил других ученостью и был сосудом, преисполненным всякой мудрости, как нашей, так и внешней. Он скорее согласился страдать вместе со своим стадом, нежели подражать наемникам, которые, видя идущих волков, бегут от овец. Он имел возможность скрыться из города еще до осады, когда врагов только ожидали, но никак не решился на это, зная, что его присутствие могло быть спасением для многих. Добровольно заключившись в городе, как в темнице, он переносил со страждущими все скорби до конца, убеждая их то собственным примером, то увещаниями переносить посылаемые Богом наказания, как раны, налагаемые добрым отцом, и от поражающего ожидать и исцеления. «Если Бог часто наказывает,— говорил он,— то еще чаще любит исцелять, и особенно того, кто переносит скорби с покорностью и благодарением, кто за горечь и тяжесть их не питает вражды к Ниспосылающему их, не жалуется на Провидение и, признавая глубины судеб Божи-{390}их, не следует примеру того, кто умеет благодарить Господа только в счастье, когда челнок его жизни, влекомый попутным ветром, благополучно, легко и удобно приносит ему все желаемое, как корабли, приносящие издалека товары». Являясь к вождям, которых говорящие на латинском языке называют контами*, он испрашивал от них начальственные распоряжения, которыми уменьшались бедствия страдальцев, давалось им облегчение и вообще все, что служило к их утешению. Впрочем, речь его, кажется, тронула бы и бездушный камень. Даже одним видом своим он возбуждал уважение к себе в чужеземцах, так что при его появлении они вставали с седалищ, охотно слушали его и становились добрее и мягче, подобно тому, как воспаление раны утихает от воды, при тонком прикосновении руки. Хотя они и были то же, что плотоядные, чуть не до облаков поднимающиеся птицы, и стремительно нападали на покоренных римлян, угрожая переселить их в Сицилию; но он, подобно курице, накрывающей птенцов своих крыльями, собирал вокруг себя и успокаивал объятых страхом граждан, опасавшихся в будущем еще более тяжких бедствий, и услаждал горький, как мерра, дух победителей, являясь среди них как бы Моисеевым древом. А как последовало освобождение, какими необыкновенными средствами совершил его Бог — это пусть ждет своего времени. {391}