7. Но что, наконец, он задумал и отчасти стал уже приводить в исполнение, то было делом крайнего сумасшествия и выходило из всех пределов бесчеловечия. Видя, с одной стороны, что его владения уменьшаются и что враги, подобно усилившемуся от дождей и выступившему из берегов потоку, опустошают и затопляют все, встречающееся на пути, а с другой — замечая, что и граждане мало-помалу начинают говорить свободнее и склоняются к мятежу, так как он нисколько о них не заботился, но, как бы погруженный в глубокий сон, ничего не видел и не слышал о неприятельских опустошениях,— Андроник зачал труд и родил беззакония не столько по собственному побуждению, сколько по наущению других. Именно, он не только всех, содержавшихся в темницах, осудил на смерть, положив одним отрубить голову, других бросить в глубину моря, третьим рассечь чрево кинжалом, иных лишить жизни еще как-нибудь иначе, но изощрил свой меч и на их родственников. Что пользы, говорил он, если на место одной отрубленной головы народится множество новых и никто не приложит к ним шипящего железа? В этом случае нельзя не отдать особенной похвалы герою и полубогу Геркулесу за то, что он употребил Иолая для прижигания и уничтожения возрождающейся гидры. {421} Собрав совет из своих друзей и продажных судей, которые ищут царского стола, как коршуны трупов, Андроник представляет им в трогательном виде, сколько бед наделали италийцы, каким опустошениям подвергли западные провинции, сколько завоевали городов, и причину всего этого приписывает не другому кому, а своим противникам. «Они жаждут,— говорил он,— погибели Андроника и готовы на все, чтобы только лишить Андроника власти и довести до несчастной смерти. Но не имея возможности осуществить свое желание, при содействии своих соотечественников, они призвали чуждое, иноземное войско и явно подражают саранче, которая, избегая огня, гибнет на воде. Но клянусь,— сказал он,— этой старостью, не порадуются недоброжелатели и враги Андроника, и что злоумышляют они против Андроника, то сами испытают от Андроника. Если же судьба влечет и Андроника в жилище ада — они будут предшествовать ему и первые откроют путь; затем уже пойдет Андроник». Сказав эти слова, он присовокупил изречение ап. Павла: «Не еже хощу, доброе творю; но еже не хощу злое, сие содеваю, потому что враги противовоюют мне и пленяют меня тем, что противно мне»,— и просил указать врачевство против зла. Так как все его сообщники, возвысив голос, громко закричали, что этих людей, не щадя никого, следует стереть с лица земли, то определено было истребить всех, кто только содержался в темнице или был отправлен в ссылку, равно как всех их привержен-{422}цев и родственников. И этот приговор тотчас же изложен был на бумаге. Диктовал его протасикрит*, а писал чиновник, заведовавший прошениями, при громких восклицаниях протонотария Дрома. Я не назову и этих людей по именам, равно как и других подобных сотрудников, которые, гоняясь за суетной славой, трепетали и боялись Андроника. Главным между ними и вождем был Стефан Агиохристофорит, которого голос, как гром, раздавался по дворцу и который, подобно потоку, шумел и увлекал всех, кого Андроник считал виновным. (8). Начинался же этот приговор таким образом: «По внушению Божию, а не по повелению державного и святого государя и императора нашего определяем и объявляем, что для пользы государства и, в частности, для блага Андроника, спасителя римлян, необходимо совершенно уничтожить тех дерзких крамольников, которые содержатся в темницах или отправлены в ссылку, равно как захватить и предать смерти всех их приверженцев и родственников. Через это, Бог даст, и Андроник, управляющий по милости Божией скипетром Римского царства, хоть сколько-нибудь отдохнет от государственных забот и от опасения козней со стороны злоумышлен-{423}ников, и сицилийцы откажутся, наконец, от своего предприятия, так как у них не будет уже никого, кто бы научил, как нужно действовать против римлян. Все эти люди, несмотря на то, что заключены в оковы или даже ослеплены, не оставляют своих злых умыслов, и потому нет более средства образумить их. Остается только лишить их жизни, и нам надобно обратиться к этому средству, как последнему, спасительному якорю, против злоумышленников, которые до того помешаны и неистовы, что идут против рожна и в своем безумии не понимают, что изощряют меч против самих себя». Так и подобным образом — из многого я привожу только немногое — говорилось в этом беззаконном приговоре. Затем следовал список лиц, которых надобно было схватить и умертвить, обозначался и самый род смерти, какому каждый должен был подвергнуться. Для меня и другие действия этих людей кажутся удивительными, и я считаю их совершенно беззаконными; но настоящий приговор изумляет меня до крайности, и я не могу понять, с какой целью они постановили его, или почему, определяя его, свое скверноубийство приписывали Богу, бесстыдно называя вдохновением Божиим то, что внушил им исконный человекоубийца. Они могли сделать и другое вступление и не говорить так бесстыдно и безбоязненно, и не клеветать на Бога столь открыто, как будто ему приятно убийство, когда он вначале создал человека для жизни и не сотворил смерти, когда к Нему во-{424}пиет кровь Авеля и он явно вещает, что не хочет смерти грешника, но желает, чтобы он обратился и жил. Осудив таким образом всех на погибель, судьи оставили собрание, а Андроник, взяв к себе их гнусный приговор, тщательно хранил его в своем сундуке, с какой целью — не знаю, но думаю потому, что предвидел будущее и боялся той беды, которой впоследствии подвергся. По крайней мере, когда его схватили и собравшийся народ потребовал от него отчета в его действиях, он, в оправдание своих жестокостей, говорил, что наказания, которым подверглись люди, оскорбившие его до воцарения и во время самого царствования, назначаемы были судьями и сенатом, а он был только исполнителем их решений (потому что не напрасно носит меч) и осуществлял на деле их приговоры. Вслед затем он приступил к исполнению произнесенного приговора, от которого отступился сын его, севастократор Мануил, сказав, что он отнюдь не согласен на такое дело, которое совершается не по царскому определению, как признаются вначале сами судьи. Да притом, говорил он, и ни в каком случае он не дозволит себе одобрить определение, которое осуждает на смерть почти всю Римскую империю и не только истребляет природных римлян, но немало