А ты ни вреда никакого не причинил ромейскому государству, ни клятвами себя не связал ни с кем. Поспешность, с которой я пришла, блестяще расстроила все это заблаговременно, так что ничто не мешает тебе прислушаться к материнским увещаниям.
Затем, ты видишь, до какой малости сократилась империя ромеев, до какой бедности докатилось ромейское государство, так что я не решаюсь и говорить об этом, щадя чувства слушателей. Все же я покажу это тебе на одном примере. Большинство ромеев и варваров знает, каким богатством мы, твои родители, владели, пока не случился весь этот хаос и эти гонения — [богатством, заключавшимся] в золоте, серебре, драгоценных камнях и жемчуге, в стадах овец и коров и во многих тысячах всякого рода домашних животных и скота. Большинство наших современников знает также о множестве наших хранилищ, переизбыточествовавших всевозможными произведениями земли, и кладовых, которые были столь заполнены ежегодными плодами и сокровищами, что едва могли их вмещать. Что же касается обильности и роскошности нашего ежедневного стола, то и об этом знают все те, кто делил его с нами и видел вблизи, как, впрочем, и то, что сегодня разнообразие нашего царского стола не достигает и десятой части прежнего.
Так слабо стало государство ромеев и в такую явную низведено бездну несчастья, что ты сам можешь видеть, сладчайший, что останется твоему отцу и его окружению и присным, если ты присвоишь что-либо, чтобы обеспечить себя самого и находящихся при тебе воинов. Ведь без оружия и военной силы невозможно устроить царство, в особенности — новое, образовавшееся в результате мятежа; а без денег — скажу о самом главном — не собрать достаточно оружия и войска. Все знают, что и без солдат золото иногда само по себе обладает великой силой, большей, чем любая гелепола. Часто бывает, что город, прежде чем это замечает большинство, оказывается с легкостью сдан врагам за золото. С другой стороны, ты знаешь, какое беспокойство и какие опасности испытывают предводители со стороны солдат, когда нет войны и им не выплачивается никакое денежное довольствие. Ибо тем, чья жизнь заключается в том, чтобы воевать за плату, по необходимости приходится считать войну гораздо лучшей мира, а мир — гораздо худшей вещью, чем война. Ведь война, помимо жалования, становится для них и поводом к грабежу, и это без труда доставляет им обильное пропитание. Мир же, напротив, заставляет обильно расходовать и наличествующие средства. Так что ты, будучи лишен того и другого [то есть денег и солдат], скорее, тотчас же поіубишь себя, чем обеспечишь себе царскую власть.
Итак, если ты хочешь послушать меня, твою мать, которая любит тебя больше, чем ты сам, то предоставь мне свои дела и потерпи немного, пока я возвращусь как можно скорее к твоему отцу и не сделаю так, чтобы тебе жить без страха, а также изо всех сил позабочусь, чтобы тебе поступали оттуда средства».
Сказав так, императрица Ирина смягчила настроение сына и убедила его послушаться ее слов. Затем она в несколько дней отлично уладила и все остальное, что было также необходимо, и поспешила вернуться в Византий. Там она узнала о смерти ее сына Андроника и на много дней погрузилась в глубокую скорбь. Вот так примерно было дело.
4. После появления на небе Арктура император, выступив из Византия, пришел в Дидимотихон, чтобы справиться с беспорядками, которые, как было сказано, прежде смягчила императрица Ирина, и вернуть ситуацию в нормальное русло. И первым делом он удалил оттуда патриарха Иоанна и в узах отослал его в Византий для содержания во дворце под стражей, чтобы он не оказал поддержку тамошним мятежам и не стал бы виновником большого и непоправимого вреда для государства. Прожив там немного времени, патриарх умер в возрасте примерно шестидесяти пяти лет. Патриаршествовал он около четырнадцати лет, а после низложения прожил десять месяцев. Это был человек не очень большого роста, но весьма красивый лицом и с хорошо подвешенным языком, с юности сильно поднаторевший в церковных правилах и законах, которые [юристы] исследуют в судебных процессах по гражданским делам. А светской образованности он был не сильно причастен, но разве что кончиком пальца коснулся ее. Однако, этот недостаток восполняла его природная восприимчивость. Он был настолько талантлив и обладал такой памятью, что мог безошибочно повторить наизусть все, что ни прочитал, даже по прошествии двух-трех часов. Поэтому, собирая из божественных Писаний подходящее на каждый праздник для поучения собравшегося народа, он публично говорил все это наизусть, пространно, словно по книге, и ни язык его никогда не запинался по причине забывчивости, ни мысль не отставала от течения речи, но одно сочеталось с другим весьма изящно и гладко, подобно звукам хорошо настроенной лиры.