Поскольку прежде битвы эти люди, день и ночь всегда воюя своим наглым языком против вдов и сирот Византия, совершали преступления худшие, чем любые враги, и под предлогом [заготовки] досок и пакли для кораблей разрушали целые дома и расхищали целые состояния, израсходовав на это весь запас своей воинственной доблести, то теперь они, сами того не заметив, разом похоронили в волнах и глубинах моря благородные надежды и променяли сухопутную жизнь на влажную и подводную. Имея отягченные нечистой совестью мысли и вспоминая, должно быть, мольбы и жалобные слезы тех сирот, они, словно пьяные, плохо владели руками при обращении с оружием и шатались на ногах при ходьбе. К тому же они пали духом, а их надежды на лучшее были разбиты, ведь они поняли, что от их тогдашних дел не было никакой пользы и что не стоит возлагать надежды на оружие, если нет праведности и искреннего благочестия. Только праведными деяниями надежно укрепляется сила души, в них одних обретает она непоколебимую отвагу в трудных обстоятельствах. И если такая несправедливость, совершаемая по отношению к чужим, порицается общим Владыкой, Богом, то тем более — когда несправедливости подвергаются соплеменники.
Видя издалека это странное зрелище, латинский адмирал сперва было засомневался и подумал, что это какая-то уловка и спектакль, но потом ясно понял, что это было знамением гнева Божия. И тогда он, приказав команде флагманского корабля грести потихоньку, поплыл вперед, велев остальным триерам следовать за ним. Когда же, подойдя к ромейским триерам, он нашел их абсолютно пустыми, то взял их все на буксир и спокойно вернулся в гавань латинян, таща их за собой, за исключением диер, монер и маленьких лодок, которые благодаря их большому числу избежали захвата и находились уже за пределами опасности.
После того как эти корабли постигла такая участь, показались подплывающие другие триеры — которые, как мы уже говорили, давно стояли в устье реки, — три самых больших и множество меньших. Когда они были на полпути и увидели лишенные команд корабли своих соотечественников, ведомые на буксире противником, то они стали на месте, будто скованные каким-то оцепенением и были уже не в состоянии идти ни вперед, ни назад, пока с ними не случилось то же несчастье, что и с другими. Можно было видеть, как вся команда, триерархи и матросы, бросилась головой вперед в море, как и те, первые, прежде даже, чем увидела обнаженные мечи или услышала угрожающий боевой клич.
Эта ужасная трусость передалась равным. образом и тем, кто стоял на берегу и на башнях. Все было заполнено толпами разного народа, не только внутри и вне городских ворот, но и на стенах была масса людей, не поддающаяся никакому подсчету. Но среди них не было ни одного трубача, никакого барабана и вообще ничего, что обычно возбуждает на войне смелую решимость. Глубокое забвение всего, что бывает полезно в таких обстоятельствах — я уж не знаю, почему и как, — разнеслось и распространилось в душах ромеев. Все они разве что дышали, а в остальном казались прямо-таки мертвыми. Они бросились бежать во внутренние части города, толкаясь, падая и растаптывая друг друга, притом что и сами враги остановились и смотрели напряженно, будучи сильно поражены невероятным действом, тогда как им следовало бы прыгать от радости по случаю такой великой удачи. Некоторые из них даже сочувствовали несчастным, призывали остановиться и кричали им, чтобы они пожалели себя [и побереглись бы] от этого дьявольского несчастья и не предавали бы сами себя понапрасну смерти, когда никто за ними не гонится. Столь непревзойденным было это несчастное происшествие, что никакие схожие примеры из прежних времен не могли легко сравниться с ним.
7. Однако и посланные осадить крепость латинян с вершины горы византийские воины вместе с вызванными на помощь фракийцами и персами числом не менее трех тысяч человек, видя издали, что приключилось с флотом, подверглись тому же несчастью и, побросав свои большие щиты, оружие и боевые машины, бежали врассыпную и беспорядочно, хотя никто не рычал на них враждебно и дико, и не прежде остановились, чем, поспешно перейдя через реку, вздохнули уже немного более свободно.