«И чтобы нам не задерживаться на столь очевидных предметах, — [сказал он,] — желающие моіут узнать факты из записанного тогда в Томосах церкви Божией и из постановлений тогдашнего патриарха. Когда же тот, так или иначе, ушел, эстафету поношения Паламы принял от него другой человек, именем Акиндин, который получил от нас такой же приговор и был нами изгнан. Но теперь восстали люди, о которых я даже не знаю, как их правильно называть, говорящие против божественного Паламы то же, что и Варлаам. Причина этому, как я склонен полагать, заключается в моей кротости, которой я постоянно руководствовался вплоть до сего дня. Но больше они не будут радоваться, потому что я проснулся и в полноте воспринял данные мне Богом на благо мира (гцнуѵг|с;) власть и суд. Всем, я полагаю, ясно, что нет никого, кто бы лучше меня, императора, подходил для того, чтобы руководить этим процессом? Иначе как может сохраняться благополучие императорской власти, если она не будет судить своих подданных? Или чем будет отличаться владычество от рабского состояния, если суждение о вещах не будет принадлежать одному, имеющему начальствование и могущему с самодержавной властью одним препятствовать излишне обогащаться, а другим равномерно распределять то, чего им не хватает? Отдельная от императорской власти юриспруденция была бы действительно ценной [лишь в том случае], если бы императору нужно было исполнять повеления [кого-то] другого, вершащего суд. А раз так, то я хочу сперва кратко спросить таковых [противников Паламы], чтобы они, выбрав одно из двух, дали простой ответ. Если они согласны с решениями, единожды принятыми церковью Божией против Варлаама, и не хотят больше спорить, то должны впредь быть единомышленны с нами, и мы вместе предадим Варлаама анафеме. Если же очевидно противоположное, то нам следует и их, как единомышленных с ним, считать заслуживающими того же осуждения. И если я несправедливо это говорю, идя средним путем и не уклоняясь ни на одну сторону, то пусть Господь нашлет явную погибель на меня и на весь мой род; если же не так, то пусть кто-нибудь выступит и обличит меня, если он находит в моих словах что-то порочное и не способствующее установлению единомыслия в церкви».
Книга девятнадцатая
1. Между этими словами он вставил еще очень много других, все той же направленности, и как-то так заключил свою речь, желая в один день уладить все это дело. Ибо в этом заключалась основная цель Паламы и самого императора, думавших быстро избавить себя от больших проблем. Итак, наступило молчание, и взгляды всех моих товарищей обратились на меня, побуждая говорить. И тогда я, получив разрешение от обеих сторон, сказал следующее:
«Поскольку каждому слову и делу, о император, предшествует цель — ибо без этого и всякое слово суетно, и всякое дело, — нам подобало бы прежде узнать о цели настоящего собрания, а затем уже произносить соответствующие ей речи. Ведь мы видим, что и лучники, и капитаны судов не саму по себе стрельбу или плавание имеют целью и не просто этого хотят, но того, ради чего лучник предпринимает стрельбу, а капитан — плавание. А если не так, то усилия обоих бессмысленны. Ибо какой прок от того, чтобы просто так трудиться и зачастую подвергаться бурям и кораблекрушениям, если никакая выгода или прибыль не предпослана в качестве цели и намерения? Но поскольку из некоторых признаков твоей демагогической речи я заключил, что предотвращение кораблекрушения церкви является целью настоящего предприятия, то к этой цели необходимо направить и течение нашей речи.