36. Вторая же причина состоит в том, что, в то время как другие проводили беззаботную и бездеятельную жизнь у себя дома, ты не переставал наполнять императорский дворец всевозможным рвением и ропотом. Ты то учил тех, чьим украшением являются благородное происхождение и периодические временные удачи109, всегда открыто придерживаться отеческих обычаев и законов, а от незаконных новшеств Паламы воздерживаться; то в частных беседах и публично порицал самого императора, и вместе с прежде патриаршествовавшим Исидором, и вместе с нечестивым Паламой, сравнивая его то с Юлианом и Максимианом, то с иконоборцами и подобными им гонителями [православия]. Далее, ты и этим не удовольствовался, но и на самом высоком совете110 нелепой фаланги этих пастырей, говоря дерзновенно и без обиняков,
109
ПО
XQOvov тихаі TteçioôiKaL fjaKQÔ) auveÔQta).
непрестанно протаскивал и повторял все те же самые и того большие [обвинения], весьма резко порицая [перед ними императора] и часто заставляя [его] еще сильнее неистовствовать против себя, при том что ты, как никто другой, знаешь, что он, если даже сегодня и сдержится, все равно будет и дальше держать зло, пока не исполнит его.
Третья же причина в том, что, насмехаясь над ними, ты угрожал в полемических сочинениях опровергнуть Томос, который они дерзнули тайно составить против благочестия.
37. А четвертая причина та, что тебе, уже долгое время учащему всяческой внешней мудрости, случилось иметь повсюду множество самых разных учеников, — не только детей знатных [родителей], но и тех, кто, принадлежа к людям иной судьбы, образа жизни и достоинства, от природы обладает хорошим характером и умом, — через которых ты приобрел также и их родителей, и одновременно, можно сказать, все целиком семьи, обязанные тебе благодарностью и относящиеся к тебе как к отцу, родственнику, другу и проводнику к главным благам. Поэтому твое имя почти всюду сделалось известным и вызывает восхищение, и достаточно для того, чтобы, так сказать, безмолвными речами убеждать их всех тотчас же во всем автоматически соглашаться с тобою без исследования, как когда-то пифагорейцы, как говорят, соглашались с суждениями и положениями своего учителя. Да и в этом величайшем из городов одни из твоих учеников украшают собой и возглавляют списки судей, другие — заседания совета синклита, третьи — зарубежные посольства, четвертые занимают иные высокие должности, и все они повсюду наилучшим образом исполняют свои обязанности, так что ты мог бы легко и без труда вести всех их, как бы связанных за уши, куда тебе угодно. И большинство из них открыто негодует на Паламу и его приверженцев как очень далеко отходящих от истины и от отеческих догматов и законов, а другие сквозь зубы исподтишка поносят их.
Попросту говоря, не осталось почти никого, чье мнение по настоящему вопросу не изменилось бы и не поколебалось из-за
тебя. И поэтому [твоим врагам приходится] бояться и народного мятежа, который к тебе не имеет никакого отношения — не больше, можно сказать, чем если бы каменные и медные статуи сами по себе схватились бы за оружие и двинулись в бой, — но которого им, конечно, весьма подобает бояться.
38. Ибо кому приходит на ум делать злые дела, тем топор совести становится палачом и непреклонным мстителем. Стоя вблизи, он постоянно бичует душу и предлагает воображению всевозможные страхи, так что [эти люди] подозревают и то, что не заслуживает подозрений и где нет никакого страхат, и случается им терпеть то же, что блуждающим глубокой и безлунной ночью по пустыням и ущельям. Куст и каменную глыбу, и движимый легким дуновением дубовый лист они считают приближением грабителей и хищных зверей и дрожат, так как всяческие ложные страхи охватывают их со всех сторон.