30. Между тем император Кантакузин, видя Каллиста в течение долгого времени сидящим без дела в Афанасьевском монастыре, послал [своих людей] спросить его, что означает это его длительное устранение от патриарших занятий. «Ибо всем очевидно, — говорил он, — что политические и общественные дела, будучи человеческими, и своими надзирателями и руководителями имеют — после Бога, конечно, — человеков, которые составлены равно из души и тела. И управлять относящимся к сфере телесной, упорядочивать и направлять к лучшему, следуя издревле утвержденным государственным законам, было по давней традиции поручено императорам, а тем, что относится к душе, — священнейшим мужам, которые также должны следовать издревле утвержденным канонам и догматам. И таким образом всякое общество, будучи направляемо к какому бы то ни было согласию и становясь как бы одним одушевленным телом, проходит через все время, имея возможность [прийти] к худшему и к лучшему, смотря по тому, к чему склоняется власть его правителей и кормчих. И если одна сторона, столкнувшись как-то где-то с жестокими бурями, противостоящими ей нежелательным образом, так раздражится, что отступит от верного пути, она, вероятно, может быть образумлена другою, здравомыслящей и утвержденной лучшими помышлениями на основаниях добра. Так что необходимо [выбрать] одно из двух: либо ты возвращаешься к патриаршеству и исполняешь то, что приличествует сану,
290
либо, отказавшись от служения, освобождаешь дорогу назначению вместо тебя другого. Либо — третий вариант — ты даешь отчет о случившемся, чтобы разрешить все недоумения и двусмысленности».
31. Когда Каллист услышал это, облако гнева немедленно нашло [на его разум], он поднялся и первым делом изрек отлучение от Бога каждому, кому вообще когда-либо придет в голову рекомендовать ему возвращение на патриарший трон. Затем он произнес длинную обличительную речь против императора:
«Он, ненавидя подвластный ему христианский народ как врагов, а варварский приближая к себе как лучших друзей, день и ночь безвозмездно передает имущество христиан своему зятю Гиркану и его варварам, как пастух стада [раздает просто так] овечьи шкуры. А в обмен на это он часто посылает кучу подвластных ему варваров якобы только против императора Палеолога, а на самом деле — чтобы и остатки ромейской добычи вместе со всеми людьми отдать им на прокорм, словно жертвенных животных плотоядным зверям, [пожирающим] самые их телеса и души. И в то время как враги пресыщаются этим пиршеством и уже отвергают чрезмерную жестокость этого человека, насмехаясь над его несправедливостью по отношению к единоплеменникам, он не насыщается и не стыдится ни врагов ни друзей, ни лучей дарующего всем жизнь Солнца293.
32. Он все время закаляет себя, добиваясь полного бесчувствия, и добавляет к прежним преступлениям еще большие, принуждает несчастных [ромеев] быть творцами собственных бед и упорно назначает жестоких биченосцев, чтобы люди на своих судах и собственными руками переправляли из отечества в иноплеменную и варварскую страну пленниками своих братьев и друзей, единоплеменников и родных — сами при этом оплакивая их, плачущих, —
а также достойных всякого сожаления женщин и детей сверх всякого числа, и мужчин со связанными за спиной руками, и окровавленные трофеи, и [издавали] разноголосый крик и непередаваемый жалобный стон. Всякая же жалость и человеческое сочувствие полностью удалились из сердца императора, которому выпал жребий пасти и направлять этих людей, тонущих, так сказать, в морских пучинах.
33. Теперь же, когда он вместе со своим [руководством телесной жизнью народа] отнимает и подавляет и мое руководство [людскими] душами, устраивая единую жестокую тиранию, погибель душ и вместе тел, мне остается удивляться, как он, издевательски говоря мне такое, не краснеет, но якобы призывает меня к гармоничности ромейского гражданского общества и состояния его телесной и духовной жизни. Он разрушает природу правды и что ломает своими действиями, то велеречивым языком исправляет и, тогда как у него самого слова противоречат делам, других он с важным видом пытается сплачивать и разворачивать в направлении праведного единомыслия. И, желая [на самом деле] сказать: иди, с нами приобщись крови29*, он изменяет слова на иные, делая вид, будто забыл, что языком говорить правильные вещи очень легко и доступно всякому желающему, а вот делать противоположное всему, что говоришь, — это признак человека скользкого и худшее из всех зол.