Александр ЧУМАНОВ
История Вовы и Светы
Когда-то я замечательно умел спать в машине, а потом вдруг перестало получаться. И теперь всю ночь напролёт жгу костёр, лежу на старом полушубке, гляжу на звёзды, размышляя об одном и том же: есть ли там Кто-нибудь, а если есть, думает ли Он обо мне лично, а если думает, то - что?..
Да-да, не смейтесь, ведь если Он есть и если думает, то непременно - о каждом лично, ибо Он - по определению - не начальник, не вождь, оперирующий людской массой и мало кому доступный, и Ему мы интересны все без исключения, притом не в совокупности, а строго индивидуально
Озеро вздыхает и перебирает тростник, словно чётки, невидимые рыбины то и дело выпрыгивают из воды и шумно падают обратно - возможно, их тоже волнуют эти непостижимые звезды, и рыбинам хочется достать хотя бы одну. Вот дуры. Впрочем, и я не лучше.
- Разрешите к вашему огоньку? - вдруг доносится из темноты, отчего я слегка вздрагиваю - ну, нельзя же так подкрадываться по воровски, если нет у тебя воровских намерений, приличный человек к другому человеку никогда не должен подкрадываться.
- Чего тебе? - резко подбираюсь на своей лежанке, даже не думая скрывать недовольство непрошеным гостем, кто б он ни был
- Да ничего особенного, простите великодушно. - Передо мной нескладный человек весьма потрепанной наружности и не поддающегося определению возраста, он смущён и в принципе не может быть опасен, и мне уже слегка неловко от моей не спровоцированной, пожалуй, свирепости. - Однако я бы с удовольствием посидел тут с вами немного, если вы, разумеется, не против.
- Я не против, посиди, раз пришёл, только в другой раз не подкрадывайся, за это и побить могут. Садись, тебе говорят, уху хлебать будем, чай пить, а насчёт другого извини - не держим.
- Вот спасибо, честно говоря, я только об этом и мечтал, хотя почти совсем не рассчитывал! Я, видите ли, как раз голоден, как собака. А за то, что тихо подошёл, простите, ради бога, привычка такая с некоторых пор сама собой выработалась.
И он садится, как-то по-особому сгруппировавшись, будто в этой жизни его каждый день бьют, становится невероятно маленьким, как циркач, зарабатывающий на жизнь тем, что приучил своё тело умещаться в немыслимый для нормального человека объем.
Я наливаю в миску моей фирменной, очень наваристой ухи, в сущности, это уже не уха, а как бы рыбное рагу с незначительной примесью картошки, слегка поколебавшись, добавляю внушительный бутерброд с полукопчёной «краковской», но колеблюсь я вовсе не от жадности, а потому только, что всё ведь, вообще-то, рассчитано.
- Вот, как говорится, чем богаты... Да что ж ты спрессовался, скомкался весь, сядь по людски, а то мало ведь поместится!
- Ничего, достаточно поместится, вот увидите, - гость улыбается чуть-чуть, чуть-чуть распрямляет плечи. И принимается-таки за еду.
И пока он насыщается, я довольно бесцеремонно разглядываю его. Занятый едой, он, конечно же, чувствует мой взгляд, но, судя по всему, аппетит у него от этого не портится.
Спохватившись, я ставлю на огонь покрытый ядрёной копотью чайник - нарочно не чищу, чтоб солидно смотрелся - чайник почти сразу закипает, потому что кипел совсем недавно. А мой гость уже,слышу, шкрябает ложкой по дну посудины. Он весьма резво приканчивает основное блюдо, даже рыбных косточек не остаётся почти, берётся было за бутерброд, но, вспомнив про чай, с видимым усилием приостанавливает работу челюстей.
А чай уже и готов. Наливаю ему, а заодно себе, придвигаю поближе к парню баночку с сахаром, он кладёт две ложечки и пытливо смотрит на меня, я, разумеется, жестом поощряю, валяй, мол, гость удваивает дозу и передаёт инструмент мне, а я уж своей рукой черпаю для него из моей сахарницы дважды. Потом мы сосредоточенно предаемся чаепитию, смачно прихлёбываем да потеем, созерцая отражающиеся в кружках созвездия
А потом гость идёт к воде мыть посуду - свою и мою - а я, развалившись на тёплом лохматом лежбище, задумчиво изучаю его костлявую спину, пытаясь по ней, а также прочем, что ещё удаётся различить в колеблющемся слабом свете прогорающего костра, сочинить судьбу этого незнакомого человека. Но ещё, разумеется, умиляюсь собственному великодушию, неизвестно перед кем мысленно оправдываясь: «Пустяки, так на моём месте поступил бы каждый...»
Да что, думаю я, в его судьбе может быть замысловатого: ханыга и ханыга, каких немало было на Руси всегда, но нынче особенно расплодилось, в давние времена, вероятно, способный к какой нибудь незамысловатой работе, а теперь абсолютно не способный ни на что. Не исключено также, что в одной из окрестных выморочных деревушек есть у него полусгнившая избёнка, далёкими предками построенная, а в избёнке дебильные дети и жена-тварь, тоже алкашка, но ещё и не дура подраться, да потом призвать на подмогу соседей, всю вину за инцидент свалив на эту вот самую бессмысленную немочь, что, разумеется, в общем смысле так и есть, но в конкретном - отнюдь...