«Жизнь для сильных, смерть для слабых» — так звучит один из основных тезисов гитлеровской «Майн Кампф». Идея эта не нова: еще в годы Веймарской республики разрабатывался проект стерилизации мужчин и женщин, обладавших какими-либо недостатками. Вскоре после того, как Гитлер пришел к власти, 11 августа 1934 года газета «Тан» сообщила, что в гамбургский суд поступило 1325 заявок на стерилизацию, причем 59 % из них были добровольными…
В течение полугода данной операции подвергся 761 человек, две трети из которых — женщины.
В следующем году Адольф Гитлер поделился с министром здравоохранения своими соображениями относительно душевнобольных: лучше всего дождаться начала военных действий и разом «избавить народ от этой обузы».
Начиная с 1939 года детей с врожденными физическими недостатками стали целенаправленно истреблять, впрыскивая им люминал или скополамин; в крайнем случае они умирали от голода. Тогда же возникла официальная нацистская фразеология; поначалу ею пользовался лишь узкий круг посвященных, но постепенно модным поветрием заразились все слои немецкого населения. Буквально за несколько месяцев новый язык завоевал умы. Все чаще и чаще в официальных документах и даже в государственной прессе стали мелькать выражения типа «умертвить из сострадания неизлечимо больных», «пустые человеческие оболочки», «жизнь, не стоящая того, чтобы жить», «человеческие отбросы» и множество других.
Гитлеровская программа преследовала двойную цель: произвести чистку расы и освободить больничные койки для раненых, которых с началом боевых действий будет хоть отбавляй. Все эти приготовления не получали пока широкой огласки, так как фюрер считал, что международная, да и немецкая общественность еще не готовы принять государственные акты такого рода. Он попытался сначала заручиться поддержкой германских светил в области медицины, и заведующие кафедрами неврологии и психиатрии старейших немецких университетов, в частности, вюрцбургского и гейдельбергского, нимало не колеблясь, дали свое согласие на эвтаназию.
Считается, что начало «умилостивительным жертвам» было положено 1 сентября 1939 года, когда немцы вторглись в Польшу. В секретной директиве, подписанной Гитлером, нескольким поименованным врачам поручалось «из сострадания умертвить пациентов, чья болезнь признана неизлечимой…» Значение данного предписания трудно переоценить: в категорию «неизлечимо больных» постепенно попадали представители все новых и новых слоев населения: эпилептики, умственно отсталые, алкоголики, заразные больные, инвалиды и гомосексуалисты. Кроме того, нацистские идеологи приписывали некоторым национальным меньшинствам врожденные недостатки. Число жертв неуклонно росло, принимая поистине угрожающие размеры; военнопленных с Востока, цыган и прежде всего евреев немцы уничтожали до одного.
Задача тотального истребления была по плечу только профессионально и психологически подготовленному персоналу. На работу вербовали лиц, симпатизирующих национал-социалистской идеологии. Отказывались служить Рейху единицы; узнав, что от них требуется, люди с радостью брались за дело. Некоторые из них проявляли недальновидность и, не выдержав всего этого кошмара, уходили; санкций к ним почти не применяли. Тех, кто много болтал, власти арестовывали, но в концлагеря пока еще не ссылали и тем более не казнили. Эта относительная свобода, несомненно, служит обстоятельством, отягчающим вину Гесса и ему подобных.
В 1940 году Гитлер поручил шести институтам эвтаназии произвести перепись больных во всех госпиталях и лечебницах страны, а затем, в зависимости от состояния здоровья, направить их в соответствующий центр эвтаназии и там уничтожить. Заведующие больницами должны были распределить своих подопечных по трем группам. В первую входили шизофреники, эпилептики, маразматики и сифилитики, во вторую — пациенты, страдающие хроническими заболеваниями, а третья включала в себя душевнобольных преступников и иностранцев.
Дееспособных больных разделили на две категории: тех, кто работает «машинально», и тех, кто в состоянии выполнять более сложные операции. Первых поголовно истребляли. Тем не менее понятие «машинальный труд» было весьма и весьма растяжимым. Дотошные ответственные работники не жалели сил и даже такой незамысловатый, но требующий немалых умений вид работы, как чистка овощей, внесли в разряд машинальных. От прихоти врача-надзирателя, а еще чаще обычного чиновника зависела жизнь людей. Главное берлинское управление поручило своим преданным работникам проверять списки, составленные заведующими больниц. Пациентов никто не осматривал; ограничивались тем, что справлялись об их здоровье у медперсонала и выносили окончательный вердикт. Списки направляли в отдел перевозок, который должен был развезти смертников по точкам умерщвления… Родным сообщали, что больного переводят в другое место, которое чаще всего оказывалось перевалочным пунктом, и наотрез отказывались давать какую-либо дополнительную информацию.