Сократ взял кубок, поднес его к губам и не спеша осушил. Затем, прогуливаясь по своей темнице, пытался утешить обезумевших от горя друзей.
— Мужайтесь! — говорил он им. — Я часто слышал, что смерть служит добрым предзнаменованием.
Тем временем он все ходил взад и вперед. Почувствовав тяжесть в ногах, Сократ лег на кровать и завернулся в плащ. Раб кивнул своим помощникам: яд начал действовать. Ноги окоченели почти до самого паха. Когда отрава подобралась к сердцу, Сократ откинул полу плаща и сказал Критону:
— Мы должны Эскулапу петушка, не забудь же выполнить обещание!
— Об этом можешь не беспокоиться, какие еще будут приказания?
Сократ ничего не ответил; через некоторое время он шевельнулся. Раб отбросил плащ и встретил прощальный взгляд философа. Критон закрыл ему рот и опустил веки».
Действие цикуты описал также Никандр в одной из своих огромных поэм; Жак Гревен, по профессии тоже медик, сделал ее вольный перевод:
Цикута погружает главу в кромешную тьму, от нея слепнешь на оба ока, ноги подкашиваются, спотыкаешься тамо и овамо, руце вьются аки змеи, а глотку вельми сжимает аки железными клещъми Весь тулов хладеет от рук до ног Кровь в сильной жиле, что в утробе, запирается, и морок настигает, воздохнул и се смерть И душа зрит ад
Особого внимания заслуживает эпизод с афинским политическим деятелем Фокионом, тоже отравленным цикутой.
Стратег Фокион прославился на войне, которую Афины в VI в. до н. э. вели против Филиппа Македонского, отца Александра Великого. Афиняне не жалели сил для обороны Пирея. Этот порт был, так сказать, легкими, через которые дышал город. Македонянам все же удалось обмануть бдительность греков и проникнуть в Пирей; афинские граждане не на шутку переполошились. Фокион взял на себя руководство обороной. В самом городе у полководца нашлось, однако, предостаточно врагов, и его обвинили в тайном сговоре с македонянами. Это было очень серьезное обвинение. Фокиона вместе с его друзьями Никоклом, Тудиппом, Гегемоном и Питоклом потащили в Театр, где и состоялся импровизированный судебный процесс. В разношерстной толпе зрителей можно было встретить даже рабов и чужеземцев, которые по закону не имели права присутствовать на суде. Двери Театра открылись для представителей всех сословий; желающие могли взбираться на трибуну и свидетельствовать против Фокиона и его сообщников.
Каждый из обвинителей требовал высшей меры, и в конце концов это странное сборище единодушно проголосовало за смертный приговор. Все присутствующие встали в знак одобрения, а кое-кто даже покрыл голову цветами, чтобы показать зрителям, как ненавистны ему Фокион и его шайка. Деметрия Фалерского, Каллимедона и Харикла тоже приговорили к смерти, но, к счастью, заочно. Когда приговор был оглашен, осужденных повели в темницу для его исполнения. Бедняги стенали и сетовали, один лишь Фокион оставался невозмутим.
В толпе, как всегда, нашлись новоиспеченные поборники справедливости, плевавшие в лицо оклеветанным. Фокион потребовал у судей, чтобы они прекратили этот самосуд. Когда пленники были наконец доставлены в темницу, раб-палач прямо у них на глазах и в присутствии множества зрителей приготовил цикуту. Он взял свежесрезанные стебли и измельчил их на крошечные кусочки. По закону яд следовало разбавить вином, чтобы отрава тем скорее проникла в сердце. Но палач получил указание плеснуть его самую малость, иначе присущее вину тепло помешало бы действию «холодного» яда. Внезапно один из осужденных снова начал горько сетовать, но Фокион успокоил его, сказав, что они умрут все вместе. Самый преданный друг полководца Никокл попросил, чтобы Фокион позволил ему выпить смертельное снадобье первым. Стратег никогда ни в чем не отказывал своему товарищу и, скрепя сердце, уступил ему и на этот раз. Остальные осужденные обратились к Фокиону с той же просьбой, так что полководцу выпало пить цикуту последним.
Палач, однако, плохо рассчитал количество яда; возможно, он просто не мог предположить, что жертв будет так много. Во всяком случае, Фокиону цикуты не хватило. Испугавшись, что новая порция отравы влетит ему в копеечку, исполнитель приговора заявил, что, дескать, яд денег стоит, да и сам он даром работать не станет, и потребовал заплатить дополнительно двенадцать драхм. Сумма оказалась довольно внушительной, и никто из присутствующих, несмотря на все свое судебное рвение, не внес требуемого аванса. Место и ситуация отнюдь не располагали к торгу, палач оказался крайне несговорчив, и вся сцена грозила обернуться фарсом. Однако наш заплечных дел мастер знал по опыту, как легко афиняне меняют свои решения. К тому же, исполни он приговор «в кредит», гонорара потом в жизнь не допросишься.