Когда в Париже наступила эпоха увлечения Флоренцией, вслед за Медичи в столицу двинулись толпы волшебников, астрологов, изготовителей снадобий и парфюмеров. Помимо духов, последние могли также мастерски изготавливать самые разнообразные составы, порою выполнявшие роль «порошка наследников».
Среди вновь прибывших были Рино Бьянчини, по прозвищу Флорентинец, и Козимо Руджери, услужливые и преданные помощники королевы Екатерины Медичи. В ее правление число отравлений непомерно возросло; лично королева, несмотря на многочисленные обвинения, ядами не пользовалась, но зато ее окружение было просто-таки искушено по части отравы.
Рино Парфюмер открыл на мосту Сен-Мишель лавочку, в которой придворные запасались порошками и ядами всех видов. Итальянец провернул несколько придворных интриг, но обогатиться ему так и не удалось. В конце концов, он попросту стал заурядным преступником, пользуясь гораздо более действенным, чем яд, а главное — видимым оружием. Бьянчини умер в нищете, а жена его кончила тем, что очутилась в доме свиданий. Обоих его сыновей вскоре взяли с поличным во время кражи со взломом, повлекшей человеческие жертвы, и, как водится, колесовали.
Имена парфюмера и королевы Екатерины всплывают рядом в одном из многочисленных сатирических памфлетов, которые в те времена распространяли из-под полы. Сочинение снабжено многообещающим названием «Удивительная повесть о распутной жизни и деяниях Королевы Екатерины» и является обыкновенным сборником сплетен. Автор, разумеется, анонимный, обвиняет Екатерину в том, что она хотела отравить Конде, одного из главных вождей протестантской партии, с помощью яблока с ароматным запахом, которое ей дал Рино Флорентинец. К счастью, личный врач князя был, как всегда, начеку и счел подарок весьма подозрительным. Не успел медик понюхать плод, как его лицо тотчас распухло. А собака, которой дали отведать яблока, моментально сдохла.
Между прочим, королева питала явную склонность к оккультным наукам, и Козимо Руджери получил должность ее штатного астролога. Козимо, по слухам, обладал огромной оккультной силой: его даже обвинили в том, что он навел порчу на самого короля Карла IX. Чернокнижника осудили на каторжные работы, но по дороге в Тулонь чья-то могущественная и таинственная десница сняла с узника кандалы и отпустила его на волю. Руджери добрался до аббатства Сен-Маге в Бретани, где снова преспокойненько стал заниматься своими темными делишками.
Отравителей, заклинателей и колдунов всех мастей преимущественно направляли в Бастилию В регистрационных списках, донесениях, записках и протоколах, обнаруженных в архивах крепости, часто упоминаются итальянцы — «пансионеры» этого почтеннейшего учреждения.
Сицилийца Аэдона, к примеру, арестовали в Сен-Жермене и обнаружили у него при обыске несколько видов порошка. Соседу по камере он поведал, что знает якобы «секрет приготовления невероятнейших ядов»…
В Бастилию заточили также целую семью Тровато: дона Паоло Тровато, его сына Андреа и дядю дона Викторина Тровато, дворянского звания, уроженцев Санта-Лючия на Сицилии. Преступников «арестовали и изъяли у оных порошки различных сортов и снадобья, кои показались весьма подозрительными, впрочем, речи, нрав и весь облик выдавали в них темных личностей…»
В документах значится также аббат Пиколомини, как окрестил себя некий неаполитанец, арестованный и посаженный в тюрьму под именем Марка Антония. Винченте Бертран, тоже из Неаполя, назвавший себя врачом, оказался сообщником Пиколомини. А «Фра Бонавентура ди Корсика, нарекший себя италийским монахом, якобы знал некие заклинания, кои, будучи записаны от руки, охранят от любого оружия».
Наконец, в Бастилию из Сен-Жерменской тюрьмы перевели некоего Лайдана, уроженца Палермо. В нем «опознали злоумышленника, коий на своей парижской квартире, заставленной печьми и перегонными кубами, изготавливал некое зелье. У задержанного были обнаружены порошки, показавшиеся весьма подозрительными. Он заявил, что сего же дня получил сие белое вещество, кое назвал прокаленным римским купоросом, от двух сицилийских монахов-францисканцев».
Разумеется, Бастилия не была тюрьмой исключительно для итальянцев, среди заключенных изредка попадались и французы. Некая Лакруа, торговавшая наркотиками и изгнанная из Парижа, снова принялась за старое; на сей раз ее арестовали за открытую торговлю ядами.
Наиболее изощренные способы отравления завозились из Италии. Поскольку пищу чаще всего тщательно проверяли, главная задача состояла в том, чтобы обмануть бдительность жертвы. Здесь-то и открывался широкий простор для фантазии.