Наряду с этими рассуждениями основоположников христианства существовала настоящая метафизическая философия игры света, теней и отражений, корнями своими уходившая во взгляды, изложенные в диалоге Платона «Тимей». Плотин развивал идею существования вселенной, где царят строгие законы иерархии, т. е. последовательной соподчиненности, и эта идея является основой мистического хода рассуждений; подобно тому, как в диалоге «Пир» Диотима призывает Сократа увидеть в красоте телесной отблеск (или отражение) красоты внутренней, духовной, Плотин14 рассматривает чувственный, осязаемый мир как отражение зеркала, как отражение мира вечных форм, а тело рассматривает в качестве отражения души, появляющегося в тот момент, когда душа сталкивается с материей, точно так же, как отражение человека появляется тогда, когда человек оказывается перед какой-то гладкой, отполированной поверхностью. Человек не должен «поддаваться очарованию видимости», он должен забыть о своей «индивидуальной форме», чтобы получить доступ к постижению красоты внутренней.
У Плотина черпали вдохновлявшие их идеи те, кого называют Отцами церкви. Тема череды сменяющих друг друга отражений становится главной темой творений и вероучения Григория Нисского, святого Василия Нисского, святого Амвросия Миланского (Медиоланского), Дионисия Ареопагита. По представлениям Дионисия Ареопагита ангелы, создания чисто духовной сферы, представляют собой сгустки или лучи света, проистекающего из божественного источника, они обладают способностью к отражению; подобно тому же и человек в свой черед обретает эту способность и сам как бы становится подобием зеркала, когда очищает свою душу от всяческой скверны.
В особенности же духовная литература Средневековья черпала семантическое богатство образа и зеркального отражения в творениях святого Августина. По его мысли, всякий человек является воплощением образа и подобия Божия; человеческий разум, если он только не отдается во власть иллюзий, во власть отражения, даваемого зеркалом, если он не отдается безоглядно во власть лживости мира материального («Исповедь», II,6), способен воспринимать Божественный свет истины и отражать его красоту(«0 Троице», XV, 20,39). В то же время святой Августин полагал, что человек должен смотреться в зеркало, но таким истинным зеркалом является Священное Писание. Человек, увидевший свое отражение в зеркале Библии, видит одновременно и величие Библии, и свое собственное ничтожество.
В «Комментариях к псалмам» Августин взывает к человеку: «Узри, кто ты есть и таков ли ты, как Он говорит; если ты еще не таков, моли Его о том, чтобы стать таковым, и Он явит тебе свой лик». Это зеркало не льстит, оно говорит правду, и тот, кто смотрится в него, меняется. «Его блеск и величие покажут тебе, что есть ты сам. Если ты увидишь себя запятнанным, то это тебе не понравится, и ты будешь искать способ очиститься и сделаться прекрасным. Обвиняя себя в прегрешениях, ты познаешь, как стать лучше и красивее». Таким образом зеркало откровений и зеркало самонаблюдения и самоанализа соединяются в единое целое, в зеркало мудрости.
В символике духовной литературы со времен святого Августина зеркало чаще всего упоминалось в связи с тремя мотивами: с темой аналогии и сходства, с темой принципа подражания и с темой поиска морального совершенствования путем познания15. В ряду неоплатоников и христианских гностиков многие богословы, которых можно назвать предшественниками схоластов, такие, как Гийом Тирский (именуемый еще Гильомом из Сен-Тьери), Алан Лилльский и Рихард Сен-Викторский, прибегали к аналогии с зеркалом и с отражением, чтобы объявить о том, что душа человеческая имеет сходство с Богом, ибо она есть его отражение, она исходит из него и в него же возвращается. Человек ощущает в себе самом и в реальном мире следы Бога или оставленные им печати. «Каким образом могла бы душа ощутить свою собственную красоту, не будучи покоренной и очарованной сиянием и блеском величия Того, чьим отражением она является и кто находится вне ее?» — вопрошает Гийом Тирский в назидательной проповеди (Проповедь II, Песнь песней). Богослов полагал, что человек путем постепенного последовательного духовного совершенствования и возвышения может перейти из животного состояния в состояние существа разумного, а от состояния существа разумного — к состоянию существа духовного.