Алан Лилльский тоже описывал мир, подчиняющийся строгим законам иерархии, мир, в котором человек, созданный и воспитанный Природой и наделенный душой, соединяет в себе все превосходные качества природы. Чтобы одолеть зло, царящее в мире, Природа получает помощь от Благоразумия, держащего замечательное, чудесное зеркало, способное защитить глаза от ярчайшего сияния и способствовать проникновению в божественные тайны и познанию их («Антиклавдиан», VI). Во время долгого вознесения к небесам, Природа наблюдает различные явления и реалии, освещаемые светом Разума, держащего тройное зеркало: на первой створке отражаются причины различных физических феноменов, Природа наблюдает там процесс слияния материи и формы, на второй створке Природа видит отражения духовных субстанций, бесплотных, бестелесных, нематериальных, а в третьей — источник всего сущего и то, как отражаются идеи в этом мире. В аллегорической поэме «Антиклавдиан» автор использует самые разнообразные символические фигуры при обозначении зеркала и завершает ее сценой мистического восторженного экстаза.
Именно потому что существует такое явление, как сходство и подобие, человек и имеет возможность познать себя16. Взгляд, обращенный на самого себя, отныне узаконен и признан необходимым, а ученые богословы вовсе не осуждают человека за самосозерцание и попытки самопознания, ведь самопознание — это ступень на пути познания Бога, а тот, кто не умеет погружаться в себя и заниматься самосозерцанием, тот обречен потеряться в дебрях различий и погибнуть. Гийом Тирский настоятельно рекомендовал человеку обратить взор на себя: «Посвяти себя целиком познанию самого себя, себя и того, чьим образом и подобием ты являешься»17. Отказаться от познания себя самого означало стать отступником, отказаться увидеть в себе божественное начало, т. е. разбить непрерывную цепь отражений и подобий. Ценность человека проистекает из того, что он созерцает, не размышления над своей сутью даруют человеку достоинство, а его способность к подражанию, к имитации божественного образца.
Всякое изображение человека, в коем не было бы замечено сходства с идеальным образцом, считалось бы преступным, а его создателя непременно заподозрили бы в идолопоклонстве. Вообще следует признать, что статус таких явлений, как подражание и самопознание, весьма двойствен по причине особого, сакрального характера такого явления, как сходство и подобие. Подражание, когда оно не является актом сопричастности и преемственности, актом осознания родства и связи, превращается в видимость, в иллюзию, в обман. Для средневековых богословов Люцифер был великим узурпатором в области сходства и подобия, он вводил человека в грех, прибегая к соблазну несходства.
Что же касается вины Нарцисса, о которой много толковали ученые мужи от Плотина до Марсилио Фичино, в том числе Климент Александрийский и автор «Морализованного Овидия»18, то она проистекала из того, что Нарцисс ничего не ведал о своей душе и о своем сходстве с Богом; он, придя в восторг от красоты своего тела, пренебрег истинной красотой и влюбился в свое отражение, тем самым осудив себя на то, что будет любить лишь иллюзию, видимость, которая никогда не удовлетворит чаяний его души. Данте поместил Нарцисса в Чистилище вместе с фальшивомонетчиками, повинными в том, что они довольствовались фальшивыми деньгами, являвшимися всего лишь видимостями настоящих денег, хотя и видимостями осязаемыми. Надо сказать, что все ссылки на зеркало вплоть до эпохи барокко будут непременно содержать призывы к преодолению «осязаемых видимостей» и к распознаванию иллюзий с целью обретения истинного света, изливаемого настоящим чистым зеркалом.
Средневековые богословы, по их разумению, вовсе не желали опорочить мир осязаемый, мир чувственный, они не хотели бросить на него тень подозрений, ведь для них он оставался отражением иной, высшей реальности. Они полагали, что всякое существо, всякое создание берет свое начало в зеркале Господа. Хильдегард Бингенский (XII в.) представлял себе Бога как некое зеркало, которое содержало в себе «все творения вне времени» еще до их создания19. Майстер (Мейстер) Экхарт в одной из своих проповедей (XVI) прибег к сходной формулировке. Он утверждал, что если человеческое лицо перестает отражаться в том случае, если зеркало исчезает, то Бог хранит в себе все образы своих творений вечно. Макрокосмос и микрокосмос несут на себе отпечаток божественной мудрости, той самой мудрости, о которой в Библии говорится, что она является незамутненным зеркалом деяний Господа и что она пронизывает все мироздание, сотворенное Господом и предназначенное быть его подобием. Эта мудрость, переполняющая мироздание, для нас, по утверждению Алана Лилльского предстает «как книга и как изображение, как зерцало», и нам следует описывать ее богатства, постигать их и постоянно обращаться к этой «книге-зерцалу», чтобы читать и постигать тайны вселенной.