Декарт продолжил дело Кеплера, сделав эпистемологические или гносеологические (т. е. имеющие отношение к теории познания) выводы из совершившейся в оптике революции. Отныне признавалось, что внешний мир «получает» свою понятность от того, кто его чувствует и воспринимает. Мерло-Понти пишет, что последователь идей картезианства не видит себя в зеркале: «Его изображение в зеркале представляется ему всего лишь отражением механики вещей и явлений; если он себя в нем и узнает, если он находит между собой и своим отражением сходство, то происходит это только потому, что его мысль создает эту связь»43. Сходство, как полагали теперь мыслители, заключалось не в связи двух предметов или объектов, а коренилось в сознании человека, распознававшего определенную связь между ними и произносившего свое суждение о наличии таковой связи. Одновременно отражение утрачивало всю свою магическую силу, которой оно якобы обладало. Оно более не снимало покровов с некой «иконической», т. е. «портретной», реальности, точно так же, как оно более не отождествлялось с некой действительностью, которую оно якобы обнаруживало и выявляло; оно более не содержало в себе никакой тайны, не скрывало ее, ибо тайна сия, как теперь полагали, скрывалась в душе человека, чувствовавшего и воспринимавшего сходство предметов и осмысливавшего это сходство.
Декарт, подобно Кеплеру, еще ничего не знал о понятии «виртуального образа», или «виртуального изображения», представляющего собой мнимое (фиктивное) продолжение световых лучей, получаемых глазом, и отличающегося от реального изображения. Он довольствовался тем, что делал различие между понятием «pictura», под которым подразумевал отражение на сетчатке глаза, и понятием «imago», под которым подразумевал «самостоятельное», т. е. лишенное какого-либо материального «основания» изображение, которое человек видит в зеркале; можно сказать, что это понятие было «наследником» понятий, существовавших в Средние века.
Вопросы, с которыми обращался к зеркалу человек и которые он задавал себе по поводу зеркала, на протяжении веков претерпевали изменения. От «статуса», придаваемого отражению, от того, воспринималось ли оно в качестве образа, знака, символа или мимесиса, т. е. явления, имеющего отношение к подражанию, к имитации, — от всего этого зависел способ познания мира. Поле субъективности, включавшее в себя сферу знания и сферу осознания самого себя, медленно отделялось от линии религиозного мировоззрения, служившего основой этой субъективности и устанавливавшего для нее некие границы; в то же время познание и освоение таких явлений, как отражение и перспектива, придали человеку новую силу, даровали ему новую способность манипулировать со своим изображением, оказывать на него влияние, искажать его, невзирая на божественное сходство и подобие, «служившие ему порукой».
Три столетия спустя и почти таким же образом первые опыты в фотографии во Франции будут выглядеть в глазах некоторых господ чем-то вроде святотатства, потому что фотография, воспроизводя и фиксируя изображение, как бы отказывается от того, чтобы «схватывать» или «улавливать» сходство с единственным образцом. «Претендовать на то, чтобы зафиксировать мимолетные, недолговечные изображения, появляющиеся в зеркале, не только невозможно, как это было доказано работами немецких ученых, но и кощунственно, ибо в самих подобных намерениях кроется богохульная идея. Человек был создан по образу и подобию Божию, и этот образ и это подобие не могут быть зафиксированы никакой машиной, созданной человеком»44. Старые предубеждения, осуждавшие мимесис и иллюзорную видимость, вновь ожили, разбуженные замечательными успехами в развитии техники передачи и фиксации изображения45.
Глава II
В Версале стены имеют глаза, а галереи, сплошь увешанные и заставленные зеркалами, навязывают весьма опасную сквозную видимость, т. е. возможность вести наблюдение за всем и вся.
Сен-Симон говорит о дворе как о скопище соглядатаев, жадно следивших друг за другом и выведывавших тайны друг друга, соглядатаев, которые сами постоянно пребывали под наблюдением других таких же соглядатаев, и он описывает один случай, как сыграл со своим спутником весьма забавную шутку, когда заметил во время прогулки по малой галерее, что его спутник отражается в одном из зеркал и что как раз по отражению и можно судить, что тот, опустив глаза, подсмеивается над собеседником1. Разумеется, подобное поведение просто так ему не сошло с рук… Зеркало ничто не оставляет в тени, и его нескромная ясность и прозрачность в каком-то смысле служат заменой любопытному взгляду: тот, кто желает кого-то застигнуть врасплох, сам оказывается в таком положении, подобно «политому поливальщику», как называем мы того, кто становится жертвой собственных махинаций; в присутствии зеркала никто не может чувствовать себя в безопасности, ибо все как бы выставлены на всеобщее обозрение со всех точек и под всеми углами зрения.