На третий день после нападения Штопаного Носа острые явления воспаления глаз у Лебедева стихли. Советские врачи одержали очередную блестящую победу благодаря быстро принятым мерам и внимательнейшему уходу за пострадавшими. Но повязку Лебедев должен был носить еще дней восемь. Он оставался в госпитале в распоряжении врачей, которые тщательно наблюдали за ходом выздоровления. Так, с повязкой на глазах, Лебедев давал свои показания следственным властям. Он подробно рассказал все, что знал, стараясь не пропустить ни одной детали.
Несколько раз навещал его старый товарищ по боевой работе Звягин, после фронта перешедший на партийную работу. Звягин по роду своей работы был в курсе событий, происшедших с Лебедевым и его друзьями. Слушая Лебедева, Звягин делал свои замечания. И сейчас Лебедев взвешивал, стараясь глубже проанализировать все происшедшее и сделать правильные выводы.
Час послеобеденного отдыха кончился. Лебедев слышал, как пробило четыре. Узнал приближавшиеся мягкие шаги дежурной сестры:
— К вам пришли, товарищ Лебедев.
По легкому поскрипыванию ботинок человека, идущего за сестрой, догадался Лебедев:
— Константин Иванович?
И сейчас яге услыхал скромный басок Звягина:
— Я, родной мой. Как здоров? Знаю, что прекрасно… Вид у тебя бодрый, правильный.
Рад был Лебедев посещению боевого товарища. Понемногу разговор перешел на темы, интересующие их обоих.
— Имеются некоторые новости, — сообщил Константин Иванович Лебедеву, когда они остались в палате наедине. — Главный диверсант успел скрыться, но мы напали на след его сообщника. Правда, дело несколько осложнилось некоторыми не подлежащими оглашению обстоятельствами. Но, во всяком случае, он будет выслан из пределов нашей родины. Вот пока все, что я могу тебе сообщить. Друзья твои поправляются, вчера уж выписались из Третьего госпиталя.
— Меня выписывают завтра, — сказал Лебедев. — За мной приедет Гуров. Я попросил его пожить у меня, пока окончательно не поправлюсь.
— И это правильно, — согласился Звягин. — Кстати, Гуров вчера был у меня. Мы с ним подработали кое-какие мелочи, относящиеся к твоему перелету, в частности кое-что насчет радиооборудования и, особенно, насчет кабины. Наши заводские конструкторы выдвигают такую идею: строить фюзеляж твоего самолета таким образом, чтобы в случае вынужденной посадки на землю кабина меньше всего пострадала. Оказывается, можно так расположить амортизационные пружины, что при какой-нибудь непредвиденной аварии весь фюзеляж придет в негодность, а кабина останется цела.
— И мы в ней тоже, — добавил как бы шутя Лебедев.
— Само собой. Из-за вас-то и стараемся, — отозвался Константин Иванович. — Теперь дальше…
— Ну, а дальше все понятно. Непроницаемость фюзеляжа для посадки на воду. Парашютное приспособление к кабине на случай аварии в воздухе…
— Конечно, ты все знаешь раньше нас, раньше, чем это придумали конструкторы, — довольным тоном сказал Константин Иванович. Он любил Лебедева за его прозорливый ум, за точность и аккуратность изложения мыслей.
В самый разгар разговора, когда Звягин сообщил ему последнюю новость, что ему, вероятно, скоро дадут для руководства еще один номерной завод и если уж строить модель машины, о которой думают Бутягин и Груздев, то только там, — опять послышались мягкие шаги сестры и осторожный скрип двери.
— К вам, товарищ Лебедев, посетительница.
Лебедев в удивлении быстро приподнялся с койки:
— Кто? — Он ногами искал на полу туфли. — Посетительница?
Он слышал, как Константин Иванович, приосаниваясь, откашлялся:
— Халат запахни, Антон. Туфли вот я к тебе придвигаю. Надел?
Лебедев оправил воротник халата, сунул ноги в туфли, по привычке ладонью пригладил волосы. Пожалел, что не может посмотреть на себя в зеркало. Спросил Звягина:
— Как вид у меня, Костя?
Тот оглядел его:
— Правильный вид, кавалерский! Ну, приглашай… Кто это к тебе?
Лебедев пожал плечами:
— Не знаю.
Звягин приподнялся со стула:
— Ну, я мчусь дальше. Батюшки, двадцать минут!..
Голос сестры прозвучал рядом: