Эдвар наклонил голову через ресторанный столик:
— Я польщен, господин Хессельбард, я привык с вами работать.
Хессель пыхнул клубом дыма:
— Пей свое пиво и слушай. Нам придется иметь дело с хорошенькими игрушечками. Они дают прелестный фейерверк, не правда ли?
— Все понятно. Ваше здоровье, господин Хессельбард!
— Ты будешь пока в распоряжении нового ассистента. От него ты получишь инструкцию, когда выехать и где найти меня. А теперь послушай музыку, оркестр готовится угостить нас вальсом.
— Начальника восемнадцатого кабинета! — резко приказал Пумпель.
Морщинистое лицо Хоха показалось в дверях. Пумпель кивнул ему с подозрительной любезностью:
— Надеюсь, вы не забыли, мой дорогой генерал, что послезавтра я должен делать доклад его высокопревосходительству о том, что нами сделано по делу номер сорок первый? Что вам доносит Любитель?
— Большевики проектируют полет к Южному полюсу…
— Ну, это слишком далеко от нас, особенно Южный полюс.
Пумпель слегка задумался.
— Хотя… все-таки, вопрос престижа. Распорядитесь, Хох, чтобы редакции газет не смели печатать без моей визы ни одной строчки о советских летчиках. Я сам буду давать информацию. Или нет, мне некогда… Есть у вас кто-нибудь из чиновников с пылким воображением?
— Есть, ваше превосходительство, — ответил Хох.
— Тогда пусть он на пробу напишет статью. М-м… Напишет, что мы ставим мировые рекорды, что мы организовали на Северном полюсе пять станций, что сейчас мы строим десять станций на Южном. Пусть газеты пишут, что это мы летаем, а не они…
— Будет исполнено.
— Статью дать мне на утверждение. Пусть публика читает и благоговеет. Впрочем, это все неважно. Меня интересует дело номер сорок первый.
— На Востоке нашим людям, ваше превосходительство, приходится работать все осторожнее и медленнее. Боюсь, что скоро станет совсем невозможно. Но имеющиеся сведения заставляют меня предполагать, что машина советских изобретателей Бутягина и Груздева имеет самое мирное назначение. Она должна увеличить урожай сельского хозяйства… этих ихних… колхозов.
Пумпель яростно задвигал бровями:
— Вы смеетесь, Хох? А если их машина начнет в десятки раз увеличивать урожай пшеницы? Это, по-вашему, мирная деятельность?
— Они могут завалить международные рынки пшеницей, ваше превосходительство, — пробормотал Хох.
— Ах, если бы только это! Вы недальновидны, друг мой. Им недостаточно разорить нас. Они примутся агитировать. Тогда и слепой увидит, на что они способны. И наши голодные безработные тогда сметут нас в мгновение ока… Поэтому, — Пумпель пристукнул кулаком по столу, — не жалейте средств. Пусть наши люди ужами переползают границу, пусть сто агентов погибнет, но хоть один да проберется. Пусть этот один разведывает, незаметно ломает машины, помогает нам…
— По инструкции номера сорок первого?
— Не произносите лишних слов, Хох. Вы отлично понимаете. Мы должны выиграть время!
— Будет исполнено! — вытянулся Хох.
Букет Георгия Башметова
Лебедев наблюдал, как Бутягин прилаживал изогнутую стеклянную трубку к колбе:
— По уравнению должен получиться кислород?
— По записям Штопаного Носа — да. Но ты сейчас увидишь, что никакого даже намека на кислород… С равным успехом мы могли положить в эти реторты старую калошу и ждать, что получится, скажем, свинец или олово.
— Не говори, Колечка, гоп, пока не перепрыгнешь, — шутливо заметил Лебедев.
Шэн спросила, не отрываясь от микровесов:
— Раствор — один на сто тысяч?
— Да, пожалуйста, — быстро сказал ей Бутягин.
Лебедев терпеливо ждал, пока в колбу не нальют раствора, пока в реторты не насыплют нужные вещества. В это ясное, простое мартовское утро все казалось очень простым. Лебедев смотрел и думал, что через неделю он будет в тропиках. Перелет назначался на 5 апреля.
— Начинаем, — солидно сказал Бутягин.
Шэн чиркнула спичкой и залегла бунзеновскую горелку. Пламя пестрым веером распласталось под предохранительной медной сеткой. Колба стояла на сетке неподвижно. Зеленовато-желтый порошок в колбе показался Лебедеву похожим на просеянный песок.
— Как видишь, никакой реакции нет, — сухо проговорил Бутягин. — Если бы мы получили кислород, то он по этой трубочке пошел бы сюда, вытесняя ртуть, и скапливался бы вот тут…
— Ничего нет, — подтвердила и Шэн.
В лабораторию постучали. Дверь открылась. Голованов вошел с громадным букетом оранжерейных роз и сирени.