Лебедев хотел сказать: «Я не нуждаюсь в ваших комплиментах», но смолчал. Пусть выговаривается этот Штопаный Нос!
Урландо сел на другом краю тахты:
— Вы — враг мой, Лебедев. И я хочу, чтобы вы собственными глазами увидали мое торжество. Один-на-один я скажу вам, Лебедев, вот что. Я докажу вам…
Негодование вспыхнуло в Лебедеве:
— Я знаю ваши доказательства. Вы пробовали доказать свое могущество в Испании, где ваши доказательства были не раз биты; в Китае, откуда вас выгнали в шею. Ваши доказательства отвратительны, как тот вонючий газ, которым вы пытались ослепить меня и моих друзей…
Он встал с тахты, выпрямился, как судья, допрашивающий подсудимого:
— Зачем вы тогда пробрались к нам?
Левый глаз Урландо принял выражение откровенности:
— Меня интересовало, что скрывается под названием «земледельческая машина «Урожай».
Лебедев произнес веско и просто:
— Вы могли запросить меня письменно. И я бы удовлетворил ваше любопытство.
Урландо радостно улыбнулся:
— Вот и прекрасно! Я всегда полагал, что вы рассудительны и отзывчивы.
Но у Лебедева чуть заметно искрились усмешкой умные глаза:
— Вы меня плохо поняли. Я бы опубликовал ваш запрос в советских газетах, и любой наш пионер ответил бы вам (любил Лебедев поиздеваться над врагом, даже один-на-один)… что многомиллиардный урожай в стране победившего социализма — это наша непобедимая сила, а ваша смерть…
Урландо усмехнулся:
— Я доставлю вам возможность увидеть, что непобедим — я. Не будем раздражать себя теоретическими спорами. У меня сегодня хорошее настроение, честное слово.
— В таком случае, — произнес Лебедев, смотря прямо в упор на Урландо, — я готов полюбоваться вашими лабораторными и техническими новинками.
— Ну, так-то лучше, — выговорил Урландо. — Вы увидите больше, чем ожидаете. Вам придется несколько времени подождать. В этой комнате всё к вашим услугам. Вы любознательны, и я не хочу, чтобы вы скучали в вынужденном бездействии. Вот здесь… — Урландо быстро подошел к одной из портьер и распахнул дверь, — здесь моя личная библиотека. Читайте. Если захотите кушать, то позвоните вот здесь…
— Я хочу, чтобы мой товарищ жил здесь со мной, — потребовал Лебедев.
— Это невозможно.
Урландо отрицательно покачал головой и еще раз повторил:
— Невозможно. Ваш штурман будет находиться в условиях, ничуть не хуже ваших.
Лампа медленно начала гаснуть.
Две «Тасмании» плюс четыре «Гвинеи»
В чертежной мастерской завода особого назначения Башметов работал под руководством Груздева так старательно, что инженер даже пожаловался на него Бутягину:
— Дали вы мне какого-то отшельника, а не научного работника. Сидит на заводе с утра до ночи, пишет, переписывает, вычисляет. Голованову за ним не угнаться… Что Башметову ни прикажи — через два часа готово. Феномен, а не человек.
Бутягин довольно улыбнулся:
— А я что говорил вам? Золотой парень.
— Выше всяческих похвал. Селекционер, химик, механик, на всех инструментах играет, вплоть до гавайской гитары, поет тенором не без приятности, фотографические портреты в натуральную величину мастерит. Словом, ваш Башметов…
— Теперь он — ваш, — отпарировал Бутягин. — А как он справляется с основной работой?
— Всегда на одну только отметку: «отлично». — И Груздев похвалился: — Хороши у меня помощники, что и говорить, — Голованов и Башметов. Иван Васильевич будет поталантливее, а Башметов усидчивостью берет, старательностью.
Чертежная мастерская была расположена рядом с кабинетом Груздева. Особая комната была отведена для работ Голованова и Башметова. Башметов работал за столом у широкого окна, выходившего на просторную поляну. По краю поляны стояли обширные ангары, где хранились опытные экземпляры новых моделей самолетов — продукция завода. В дни, назначенные для испытаний новых самолетов, двери ангаров раздвигались, оттуда рабочие выводили нужную модель. Несколько механиков и техников выверяли мотор. Потом на пилотское место усаживался летчик-испытатель и давал газ. Самолет бежал по тугому газону поляны, взлетал, стрелой уносился вверх…
Голованов работал в другом конце мастерской. У него была привычка, прежде чем начать работать, обдумывать, склонившись над чертежом, задания Груздева, не поднимая головы минут по пятнадцать. Ему было слышно, как скрипел пером у окна Башметов, как двигал стулом. Если Башметов, в порыве увлечения своей работой, начинал слегка мурлыкать себе под нос, выводя затейливые мелодии, то Голованов затыкал пальцами уши и забывал обо всем на свете, кроме линий и цифр чертежа.