— Два, — услыхала она спокойный голос Шэн рядом.
Росток добавил еще 2 миллиметра и замер. Мирзоева подняла глаза, вздрогнула… Модель стояла примерно в 200 метрах. Груздев приподнялся с сиденья, махал руками и что-то кричал.
К нему подбежал Голованов:
— Владимир Федорович… что?..
Он видел, как по бледному лицу инженера стекали капельки пота и как нервно двигались мускулы на скулах.
— Перебои в трансформаторе, Голованов. Рвет машина, а не двигается. Подкачали вы с расчетом, Ваня!
Голованов опустил глаза, побледнел, прошептал:
— Что вы, товарищ Груздев! Да этого не может быть…
Тот вспылил:
— Как так? Рывки почему? А сейчас совсем тока нет!
— Я не знаю, — тихо ответил Голованов дрогнувшим голосом.
Груздев отозвался более мягким тоном:
— Если не в трансформаторе, то?..
Голованов пожал плечами и молчал. У Груздева сморщился лоб:
— Ну, вот я включаю приемник…
Он повернул рычаг на доске управления. Модель плавно двинулась вперед.
— Все в порядке, Владимир Федорович, — сказал Голованов.
Груздев остановил модель:
— У нас-то в порядке, а вот еще где-то не совсем.
— Где же, Владимир Федорович?
Тот прищурил глаза и вытер пот с лица:
— В эфире шалят, Ваня.
…и Пушкина в обиду не дадим!
Лампа ярко вспыхнула. Лебедев вскочил. Сейчас же распахнулась дверь, и в комнату быстро вошел Гуров:
— Говорят, куда-то летим! Что за история?
Лебедев передал последний разговор с Урландо.
Гуров задумчиво потер лоб:
— Значит, мы с тобой вроде приемочной комиссии? Мы должны составить акт, а этот пират со сшитым-перешитым носом приложит печать и начнет палить из своего истребительного огнемета в нас?
На краткий миг, на какую-нибудь одну десятую долю секунды, Лебедев внутренне содрогнулся при последних словах Гурова. Припомнилось исчезновение букета Башметова, гибель неизвестного самолета. Так и их, пожалуй, превратит в ничто этот Урландо!
Лебедев схватил Гурова за плечи:
— Мы не будем расписываться в собственной гибели. Мы…
В глазах Лебедева штурман увидал блеск невысказанных мыслей, задорный вызов судьбе.
Лебедев взял со стола блокнот, развернул его и показал товарищу первые буквы записей. Гуров, чуть шевеля губами, медленно разбирал акростих:
— «Штопан Нос останется с носом». Ну, а дальше?
Лебедев медленно перевернул страницу. Буквы по левому краю абзацев смеялись:
— «А мы удерем»…
Гуров только глубоко вздохнул:
— Ясно. Есть контакт!
Штопаный Нос неожиданно сунулся в дверь, сказал тоном, не допускающим возражений:
— Прошу надеть эти костюмы. Вы должны быть в штатском.
Он положил на тахту две серых «тройки», плащи и мягкие шляпы.
Боевые товарищи в веселом настроении быстро переоделись. Накидывая плащ, Гуров даже начал напевать:
Черное южное небо, полное крупных лохматых звезд, высилось в безмолвии ночи. У площадки на легких волнах покачивалась слабо освещенная кабина. Лебедев попытался было определить, что это: морской катер или гидросамолет. Но кругом стояла густая, как чернила, тьма. Урландо торопил:
— Скорей!
Крепкие руки стражей провели Лебедева и Гурова по короткому трапу. Они очутились в кабине. Плотные занавеси из тяжелой тафты висели на окнах. Четыре кресла, разложенные и превращенные на ночь в кровати, занимали площадь кабины.
Дверца захлопнулась.
На одном кресле разместился угловатый человечек, тот самый, которого когда-то видел на аэровокзале Лебедев. Человечек немного поседел, но глаза его, как и тогда, беспокойно шарили вокруг.
Урландо сел на второе кресло.
— Нам предстоит восьмичасовое путешествие, — заметил он. — Желающие могут располагаться спать. А я ночью люблю посидеть и помечтать. Ночью иногда приходят замечательные мысли. Мечтать ночью — это удел гениев. Вспомните, Лебедев, вашего Пушкина. Вы не помните, Лебедев, как Пушкин говорил: «Когда шумный день замолчит…»
Лебедев со злостью подумал: «А вот и на стихах не подловишь, и Пушкина я тебе в обиду не дам!» И спокойно ответил:
— Помню и знаю:
Кстати, дальше в стихотворении говорится об угрызениях и тяжких думах. Вы подумайте над этим, синьор Урландо.
Лебедев снял плащ и повесил его на крючок:
— А когда мы двинемся?
Урландо важно развалился в кресле: