Жена Канделаки, моложавая и молчаливая, принесла им кофе – настоящий бразильский, привезенный мужем из Южной Америки, где его недавно чем-то награждали.
– И с ним инсульт случился, – хмуро сказал Канделаки, – а у меня у самого тогда, знаете, были неприятности… по самолетной части… Жена его выходила как-то. Я про него поздно вспомнил, уже это был пятьдесят второй, наверное. Он очень бедствовал. Я его силой заставил взять сколько-то денег, а он хоть и еле говорил, но просил не звонить. Не хотел, чтобы я его видел таким, ну и знаете… как это говорится: тот страждет высшей мукой…
Корнилов сильно удивился и не сумел этого скрыть.
– Почитываем, – сказал Канделаки. – Ну и вот. Я позвонил еще в пятьдесят третьем, когда начало все это отпотевать… Но мне сказали, что они переехали на другую квартиру. Там, на Стромынке, телефона не было. Это тогда был край Москвы, теперь застроено, наверное… Вот, может быть, эти данные вам помогут как-то. Если разыщете, дайте знать. И от меня, конечно, приветы.
Он подарил Корнилову брошюру о себе, широко на ней расписался и велел обращаться с вопросами, если что.
Отсюда уже можно было плясать: в «Знамени» нашли учетную карточку Огнева, в ней был новый адрес, но оттуда он переехал в отдельную квартиру близ Рогожской Заставы; в горсправке по адресу дали телефон, и через пару дней Корнилов уже просил к телефону Льва Матвеича, и дрожащий шамкающий голос, принадлежащий, судя по всему, дряхлому старику, хотя и ровеснику Канделаки, сказал ему «Слушаю».
– Я сын Петра Корнилова, вы, наверное, помните, журналист, «Известия». Я хочу с вами побеседовать по истокам космонавтики, для газеты…
Старик долго молчал.
– Приходите, – сказал он и назвал адрес, который Корнилов уже знал. И на следующее утро Корнилов туда отправился.
Встрече с Бровманом предшествовал странный, даже загадочный эпизод. Когда Корнилов подходил к дому на Рогожке – это была одноподъездная блочная башня в девять этажей, – в небольшом скверике, полном свежей зелени, внезапно, словно соткавшись из воздуха, перед ним нарисовался человек, которого, Корнилов мог в том поклясться, секунду назад там не было. Он проступил, как фотография в проявителе: только что на его месте были деревья, скамейка, куст какой-то, возможно, бузина – Корнилов хорошо разбирался в технике и плохо в природе, – но теперь это явно и отчетливо был человек, который как-то так слился с пейзажем, что обнаружить его не смог бы и самый придирчивый сыщик. Может, причиной тому была одежда странной расцветки, Корнилов никогда такой не видел: ветки, листья, наверняка охотничий камуфляж, но где же такой шьют, – а может, странная поза: он не шел, а словно пластался, двигался на полусогнутых ногах, стараясь так вписаться в пейзаж, чтобы ничем себя не выдать; да и лицо было зеленоватое, или показалось? Человек обратил на Корнилова живые светлые глаза, и очеркист увидел, что перед ним старик, хотя и чрезвычайно гибкий; он рассеянно скользнул взглядом по молодому, но уже известному автору и снова пропал, как не был, – сколько Корнилов ни вглядывался, он не мог его различить в десяти шагах.
– Однако, – сказал очеркист и поднялся на третий этаж.
Дверь открыла высокая женщина лет шестидесяти, вероятно, жена; провела его в единственную комнату, а сама ушла на кухню. Бровман в самом деле был очень дряхл; видно было, что к приезду гостя он тщательно побрился, но был в пижаме, зеленой в черную полоску, левая рука была полусогнута и дрожала, тряслась и голова. Он опирался на стул. На столе лежала толстая машинопись.
– Вот тут… все, – сказал Бровман, сильно волнуясь.
– Да зачем же вы беспокоились, я несколько вопросов… – засмущался Корнилов.
– Тут все, – продолжал старик, – я расшифровал записи, перепечатал из блокнотов. У меня дневники с тридцать третьего года. Я вас ждал. Я знал, что понадобится. Сейчас.
Ему нужна была пауза, он отпил холодного чаю.
– Я знал, что это все пропасть не должно, – заговорил Бровман, опустившись на кровать и правой рукой указав Корнилову на стул. – Я вас раньше ждал. Но после Гагарина мне уже ясно стало, что вы придете. Я настолько это знал, что не хотел звонить сам никому. Хотя помнят, наверное. Но мне хотелось, чтобы пришли. Я никогда не любил… навязываться. – И голова у него затряслась сильнее.
– Я думаю, вы сами еще напишете, – сказал Корнилов, желая утешить его.
– Я-то? – усмехнулся старик. – Я-то… да. Я это печатал, когда еще немного… мог. Машинку продали потом. Сейчас уж какое… Я сейчас, чтобы как-то тренировать ум, решаю только кроссворды. Но много слов, которые не знаю. Не уследишь.