– ...Прости... Ты, ты теперь главный... Я не могу... Решай за всех... Решай...
И закрыл глаза в изнеможении, пронзенный новым приступом боли, и телесной и душевной.
Ак выпрямился:
– Руководство группой беру на себя.
Фраза формально необходима. За всю тяжесть будущих решений...
Колю оставили вдвоем с тяжело травмированным Сергеем. Решение на новое разделение группы далось очень тяжело, но иного выхода Акулинин не видел. Он и Неделин должны использовать последнюю возможность, чтобы прорваться через гребень на Кан-Джайляу и вызвать спасателей. Им ясно, что их, видимо, уже ищут: контрольный срок выхода группы на МАЛ ЮИ окончился три дня назад. Но так же ясно, что искать начнут не там, где нужно: искать станут на участке заявленного маршрута. Конечно, через определенное время поиски логически приведут спасателей к одинокой палатке Беловых и Берлиной у вершины «5449» и повернутся в нужном направлении. Но когда это произойдет? Через неделю? Через две? Ясно, что не сразу и не скоро!..
А промедление смертельно опасно! Группа здесь не продержится! Это понятно как дважды два! Без топлива, без продуктов, среди льда и под холодным ветром. И быстрее всех погибнет Сергей, – погибнет от травмы, холода и голода. Еще два-три дня и спасти его могут не успеть: на такой высоте, в холоде, без питания и эффективной медицинской помощи жизнь из человека уходит очень быстро. А привычная вроде горная среда становится смертельно враждебной и беспощадно-жестокой! Акулинин это хорошо понимал, он был «не деточкой» на горных маршрутах, а закаленным, опытным походником. Ситуационная ловушка! Обстоятельства диктуют, нагнетают ситуацию и она, эта ситуация, активно перерастает из критической фазы в аварийную...
Вид вертолета над ледником Каинды внутренним размышлением навел Ака на подозрение, что вертолет – спасательный, причем ищут не кого-то, а именно их? Но никакой гарантии на то, что палатка на Каинды обнаружена, нет! Нет! Есть только жгучая надежда на это! Теперь же срочная помощь требуется не только Наташе, но и Сергею. Да и у их аварийной четверки продуктов и горючего практически не осталось: самые последние крохи надо отдать, оставить Коле и Сергею. А двум другим с отчаянной, волчьей решимостью штурмовать гребень!
Штурмовать! Напрямую, по кратчайшему маршруту. Решение опасное, формально в нарушение правил, но другого нет! Да, решение это с позиции «клубного спокойствия» строгими блюстителями правил можно признать авантюрой. Ак не был авантюристом, не был «горячей головой». Но трагичность ситуации, тяжелая душевная травма от гибели друга, отчаянное положение двух обломков его группы и сама предыстория их аварийных попыток перехода через Иныльчек-Тау не могли не наложить отпечаток на его поведение и на его решение. Он ощущал, что уже не может действовать так, как группа действовала раньше: спуститься на Каинды, пройти ниже по леднику и перейти Иныльчек-Тау через простой, доступный перевал. Действовать так, как он считал нужным три дня назад. Такой вариант безопаснее, но он казался слишком длительным и неприемлемым психологически просто потому, что две предыдущие аналогичные попытки закончились неудачей. Слишком тяжелой неудачей! Сломать порочную тактику! Что угодно, только не так! Нетерпение сердца! Ак умом понимал эмоциональную неуравновешенность этого решения, но сердце перетянуло...
Лобовым ударом! Через гребень! И вниз-вниз-вниз! Если надо, то на 30, если надо, то на 40 веревок! Но прорвать! Прорваться без задержек!..
Может, история эта случиласьВ памяти сердца искрой наважденья,Может, привиделась, может, приснилась,Ветра порывом, искрой восхожденья,
В свете костров, у реки горной лентыС пеньем гитары под неба паласЭто предание с тайной легендыВ иносказаньях звучало не раз...
В круге метели два брата, в палатке, —Ночь на стене между выступов скал,С лаской уюта на узкой площадке.Сон, полубденье, тревоги навал...
Но что-то слышится в ветра смятенье, —«Что это, – младший трепещется, – Крик?»Старший не мучится в долгом сомнении:«Все это ветер и вьюга, старик!»
Но повторяется, множится эхомГолос тумана в горах полуснов,Старшему – вьюги назойливым смехом,Младшему – как погибающих зов...
– Нет, я пойду! Посмотрю! Хоть разведать!..– Что ты, куда? В эту темень, в пургу! —Надо же чуточку разумом ведать...– Брат, ты прости мне, но я не могу!..
Ладно, пускай, моментально вернется,Вьюга остудит стремления пар,Холодом быстро желание сотретсяИ улетучится вздора угар...
Но – на страховке, на пару веревок!Дальше тебе запрещаю идти, —Без Ариадны чудесных «сноровок»В этой пурге «потерять» – не найти!..
Споро – ботинки, обвязку, пуховку,Крючья, айсбайль, капроновый фал,Щелкнул замком карабин на страховку —Бездна метели на полочке скал!
Снежные иглы порывами вьюги,Льдистых утесов зловещая хмарь,Холодом сводит и душу и руки,Тьму на чуть-чуть прожигает фонарь.
Но через вьюгу и дикие скалы,Смело пронзая опасности круг,Сердце горит негасимо и ало,Звонко врезается в трещину крюк!
Вот еще шаг, и еще: «Осторожно!»Вот он – последней веревки финал,Дальше по полке пройти невозможно —Пропасти черной бездонный провал
Надо назад, но еще на минуткуМиг размышлений его задержал,Тем и сыграл свою вещую шутку,Тем и судьбы повелением пал!
Грохот удара, раскат канонады,С неба, по ночи, по панцирю скал,Месивом снега, глыб льда, камнепада, —Дикий, безумный лавины обвал!
Давящим фронтом, волною шальною,Вниз, без пощады, не зная преград,Вал в преисподнюю рухнул стеною,Скалы кромсая на режущий град!..
В ужасе, в нише, обнявшись с гранитом,Ласку могилы герой наш испил, —Выступ нависшим своим монолитомВолею рока прикрыл, сохранил!..
Стихло. Спасенье. Но тяжка утрата:«Где-то ты жив, а где умер, старик!..»Нет ни надежд, ни палатки, ни брата,Много уносит трагедии миг!
Что это? Снега притихло круженье,Синим кристаллом легла тишина,Горечью думы до боли сожженья.Давит отчаянье... Жалит вина...
Линии света, их струи и блики, —С фоном по небу пошла полоса,Странные шагом видения, лики, —Что это? Люди? И их голоса?
Чуть приоткрылось ночное окошко,Тьма где-то пала, а где-то черней,В облаке лунного света дорожка,Трое, все в черном, возникли на ней.
В рубище порванных старых штормовок,С грязи разводами на рюкзакахС космами стертых «до мяса» веревок,Сталью айсбайлей в сожженных руках.
Лица с ожогами черными кожи,С ликами, стертыми в перистый газ,Сбиты до кожи вибрам и поножи.Блеск, прожигающий звездами глаз!
Первый, седой, как вершины Памира,Резко клинок ледоруба поднялВ знак уваженья, согласия, мира, —Тем напряжение первое снял:
«Здравствуй, товарищ! Привет и участье!Коротки встречи у нас на пути, —Знаем твои и беду, и несчастье,Сможем, – поможем, сломив их, пройти.
Каждый, в ком голос жив честный и чистый,В ком высота и порывы горят,Каждый, в ком сердце парит альпинистаНами любим, – он товарищ и брат!
Ты, верно, скажешь: «А кто вы, откуда?»Спросишь себя: «Наваждение? Явь?»Что это – сон, или странное чудо? —То и другое! Сомненья оставь!
Мы – не вершители страшного слова,В нас нет ни в чем источения зла,Мы – голос памяти, вечного зова,В нас только острой догадки игла.
В нас трепет мысли, завета, старанья,Шепот предчувствия – вот наша речь,Влившись в горячую кровь подсознанья,Можем мы только предостеречь...