Погруженная в свои мысли и воспоминания, она подолгу засиживалась в тени акаций, пока наконец солнце не скрывалось за утесом Мидено и звонил колокол к вечерне.
Среди монахинь многие были ей близки, но ни одна из них не смогла занять в ее сердце место сестры Оливии из Сан-Стефано. Воспоминания о ней всегда сопровождались чувством тревоги и вины, что она могла жестоко пострадать за свое сочувствие и помощь Эллене. Как хорошо и справедливо было бы видеть Оливию в счастливом и добром содружестве сестер в монастыре Санта-Мария-дель-Пианто, вместо того чтобы знать, что она испытывает на себе гнет недоброй и коварной аббатисы Сан-Стефано.
Эллене монастырь Санта-Мария казался надежным и, возможно, последним убежищем. Она не могла не думать о том, что сулит ей брак с Винченцо, какие опасности и невзгоды ее ждут, даже если Скедони удастся все уладить. Зная теперь характер маркизы, она не могла не впадать временами в отчаяние. Теперь Эллене были известны все ее недобрые замыслы в отношении ее, чудовищность которых не могло умалить милосердие, проявленное к ней Скедони. Во всяком случае, непреклонная враждебность и мстительная злоба маркизы по отношению к ней были теперь для нее очевидны.
И все же не это было самым мучительным для Эллены. Она не могла смириться с мыслью, что эта женщина была матерью Винченцо. Чтобы как-то снять тяжесть этого сознания, она старалась вспомнить все попытки Скедони обойти или сгладить вину маркизы за последние испытания, выпавшие на долю Эллены. Как бы ни огорчило бедную девушку все, что она узнала о матери Винченцо, трудно даже представить, что бы с ней было, узнай она истинный характер Скедони и его поступки. Что смогла бы она ответить, узнав, что он был прямым соучастником маркизы? Слава Господу, она этого не знала, как не знала, что он повинен в страданиях Винченцо. Знай она это, не захотелось ли бы ей навсегда остаться в монастыре в обществе святых сестер? Даже сейчас она не раз ловила себя на мысли, что обстоятельства могут заставить ее принять такое решение. Иногда она находила в этом утешение в минуты особого отчаяния. Если уход в монастырь останется ее последним выбором, она сделает этот выбор сама. Мать настоятельница ни словом, ни взглядом никогда не пыталась побудить ее к этому, не делали этого и сестры монахини.
ГЛАВА V
А пока происходили все эти события, Винченцо ди Вивальди и его верный слуга Паоло продолжали томиться в казематах священной инквизиции. Суд допрашивал их порознь. От Паоло так и не удалось получить каких-либо нужных показаний. Он продолжал твердить, что его господин ни в чем не виновен, а о себе мог только сказать, что вся его вина состоит в том, что он не захотел разлучаться со своим хозяином. Забыв об осторожности, он продолжал громко обличать тех, кто арестовал его, и требовал позволить ему быть вместе с его господином.
— Клянусь вам, ваше преосвященство, — горячо убеждал он главного судью, — я менее всего хотел бы попасть сюда по любой другой причине, кроме той, что я уже назвал: быть рядом с моим горячо любимым синьором Винченцо. Спросите у охраны, они отлично знают, что я сам напросился. Если они знали, что меня ждет, почему не предупредили? Это последнее место, где бы я хотел очутиться.
Судьи не препятствовали Паоло шумно выражать свое негодование, надеясь, что в азарте юноша каким-нибудь неосторожным словом выдаст своего хозяина. Они, однако, ошибались, ибо простодушный и искренний Паоло был тем не менее неглуп, а главное — был предан своему хозяину. Он прекрасно понимал, какую с ним вели игру. Когда же он понял, что ему поверили и тем не менее не собирались позволить видеться с Винченцо, его возмущению не было предела, и он, не стесняясь, дал выход своему гневу.