— О, один только взгляд! — восклицала она в отчаянии. — Одно лишь слово, Вивальди! Дай мне услышать в последний раз звук твоего голоса! — Но ответом ей было молчание.
Покидая часовню, Эллена обернулась в ту сторону, где находился ее жених, и голосом, пронзительным от муки, воскликнула: «Прощай, Вивальди! О, прости, прости навек!»
Так трогательно прозвучали эти слова, что им не смогло противиться даже холодное сердце священника, но он тут же раздраженно смахнул с лица набежавшие слезинки, прежде чем их заметили. Вивальди услышал ее: жалобный голос потерянной возлюбленной пробудил его, казалось, от смертного сна, и, обратив взор к порталу часовни, он заметил, как мелькнуло там ее покрывало. Страдания, усилия, сопротивление — все оказалось тщетным; негодяи связали истекавшего кровью юношу и препроводили его в бенедиктинский монастырь, заодно с раненым Пауло, по пути не перестававшим вопить: «Я требую, чтобы меня отправили к инквизиторам! Скорее отправьте меня к инквизиторам!»
Глава 6
Тебе, пристрастна, на заре Эллады Вверяла Муза скорбные напевы; Благоговейные потупив взгляды, Внимали молча матери и девы.
Коллинз. «Ода Страху»
Бенедиктинец, который осмотрел и перевязал раны Вивальди и его слуги, объявил, что они неопасны, чего нельзя было сказать о ранах одного из их противников. Среди братии нашлись такие, кто проявил к пленникам немалое сострадание и добросердечие, остальные же (а они составили большую часть) не решались выказать сочувствие к тем, кому выпало несчастье попасть в поле зрения Святой Палаты, и даже предпочитали сторониться кельи, где они содержались в заточении. Этим ограничениям они, однако, подвергались недолго, ибо, едва восстановив силы, Вивальди и Пауло вынуждены были после краткого отдыха отправиться в дорогу. Обоих поместили в одну карету, но присутствие двух чиновников не позволило им гадать вслух о том, куда увезена Эллена, равно как и о своих собственных дальнейших судьбах. Пауло высказывал подозрения, даже утверждал положительно, что главный их враг — аббатиса Сан-Стефано и что двое кармелитов, подстерегавших их на дороге, были ее приспешниками и они сообщили, куда отправились Вивальди и Эллена.
— Так я и думал, что от аббатисы нам далеко не уйти, — говорил Пауло, — не хотелось только тревожить вас, синьор,
да и бедную госпожу Эллену, вот я и помалкивал. Все эти настоятельницы в хитрости не уступают инквизиторам, а уж власть так любят, что любого, как и те, к дьяволу лучше отправят, лишь бы не отпустить на все четыре стороны.
Вивальди ответил Пауло многозначительным взглядом, в котором читался призыв сдержать неосторожную говорливость, и погрузился в немые горестные раздумья. Служители между тем безмолвствовали, но явственно ловили каждое слово Пауло; он замечал их бдительную настороженность, однако это не заставило его одуматься; презирая своих спутников как шпионов, Пауло недооценивал их по легкомыслию как врагов, а посему не только не воздерживался от суждений, которые чиновники инквизиции могли обратить ему во вред, но, более того, произносил свои крамольные речи с явным вызовом; тем самым он крайне раздражал своих попутчиков, запертых в одной карете с ним и вынужденных выслушивать нелицеприятные речи по поводу учреждения, в рядах коего они себя числили. Всякий раз, когда Вивальди, пробужденный от размышлений очередным бесшабашным замечанием, пытался воззвать к благоразумию Пауло, тот предпочитал думать не о том, как спасти себя, а о том, как успокоить свою совесть, и ответствовал таким образом: «Сами виноваты, не я им в компанию навязался, а они мне, так пусть теперь терпят. Я и с их преподобиями инквизиторами, если до них дойдет очередь, церемониться не намерен. Они у меня такого наслушаются, чего им не часто приходится слушать. Пусть-ка позвенят колокольчиками на своих дурацких колпаках, к правде-то у них небось нет привычки».
Вивальди очень испугался последствий легкомыслия честного Пауло; он стряхнул с себя раздумья и не допускавшим возражений тоном потребовал, чтобы слуга замолчал, и тому оставалось лишь повиноваться.
Поездка продолжалась всю ночь, с короткими остановками для смены лошадей. На каждой почтовой станции Вивальди искал глазами карету, в которой могла бы находиться Эллена, но безуспешно; не слышно было и скрипа колес позади во время движения.
При свете утренней зари Винченцио различил купол Святого Петра, слабо видневшийся на плоском горизонте, и впервые понял, что его везут в римские тюрьмы инквизиции. Путники спустились на равнину Кампании и на несколько часов остановились в расположенном на ее краю маленьком городке.