Вивальди был поражен изощренным коварством, с каким инквизитор выманил у него на первый взгляд безобидное признание, которое против него же с жестокой ловкостью обратил. Не дождавшись иного ответа, кроме высокомерного и презрительного молчания, чиновник тем не менее, судя по его улыбке, поздравлял себя с триумфом, благо жизнь ближнего представляла в его глазах куда меньшую ценность, нежели удовлетворение собственным искусством — искусством его профессии.
Инквизитор продолжал:
— Итак, ты отказываешься открыть правду? — Ответа не последовало, и он снова заговорил: — Согласно твоим собственным показаниям, у тебя нет врагов, которые могли бы донести на тебя из личной неприязни; помимо того, судя по твоему поведению, тебе известно многое, о чем ты не пожелал говорить; стало быть, выдвинутое обвинение не имеет ничего общего со злостной клеветой. Посему я призываю и заклинаю нашей святой верой: признай чистосердечно свои проступки и тем избавь себя от мер воздействия, кои в противном случае неизбежно будут применены для получения признания до начала суда. Правдивость, и только она, дает надежду на милость нашего праведного трибунала!
Вивальди на сей раз счел необходимым ответить и вновь торжественно удостоверил свою непричастность к вменяемому ему преступлению, равно как и к любому иному правонарушению, подсудному Святой Палате.
Инквизитор снова спросил, в каком преступлении он обвиняется, а вслед за тем приказал секретарю внести его слова в протокол; в это время Вивальди уловил в его чертах некое злорадное удовлетворение, однако не знал, чему его приписать. Когда секретарь закончил работу, Винчен-цио было велено скрепить показания своим именем и званием, чему он и повиновался.
Инквизитор призвал его внять полученному предупреждению и назавтра быть готовым либо к признанию, либо к допросу с пристрастием. По окончании речи он подал знак, и в комнату тотчас вошел тот самый служитель, который привел Вивальди сюда.
— Инструкции тебе известны, — сказал ему инквизитор, — заключенный поступает в твое распоряжение, выполняй свой долг.
Служитель поклонился, и Вивальди в унылом молчании последовал за ним.
Глава 7
Дух Океана призови; пусть он Поднимет бурю! Волны накипают, Вздымаясь в пене, белые валы Бегут по темной зыби; мощный гул Борений слышен. Из полночных туч Покров накинув, Ужас замышляет Преступные деянья. Смутный образ Подобен Смерти, чей таится призрак Во мраке склепа, погружен в раздумья Безмолвные… Смерть выслала гонцов! Доносятся пронзительные клики —
И эхом отозвалось побережье.
Тем временем Эллена, когда ее вынесли из часовни Сан-Себастьян, вынуждена была сесть на лошадь и в сопровождении двоих из похитителей отправиться в поездку, которая, с короткими перерывами, продлилась две ночи и два дня. Определить, куда ее увозят, не было никакой возможности; девушка тщетно вслушивалась, надеясь уловить за спиной топот лошадиных копыт или услышать голос Вивальди, следовавшего, как ее уверяли, той же дорогой.
Лишь изредка тишину нарушали шаги путников; обычно это были селяне, трудившиеся неподалеку на виноградниках или в оливковых рощах; некоторые из встречных направлялись в соседний город на ярмарку. Кавалькада спустилась с гор на обширные низины Апулии, а Эллена по-прежнему ничего не знала о том, что ее ожидает. Небольшую долину, где очутились путешественники, с севера и востока затеняла горная цепь Гаргано, вдающийся в Адриатику апеннинский отрог; пейзаж оживлял раскинутый на долине лагерь, но не военный, а пастушеский: здесь останавливались пастухи, которые вели свои стада в горы Абруццо.
Пастухи своим дикарским обликом мало чем отличались от стражников, сопровождавших Эллену, однако нежное звучание их сельских инструментов — флажолетов и барабанов — свидетельствовало о нравах более цивилизованных. Стражники сделали привал, чтобы подкрепиться козьим молоком, ячменными лепешками и миндалем, и Эллена убедилась, что, как и все встреченные ею ранее горные жители, пастухи гораздо приветливей, чем можно было ожидать по их виду.
Когда идиллический отдых на лоне природы подошел к концу, путь Эллены и ее спутников на протяжении нескольких лиг пролегал в безлюдной глуши; лишь там и сям попадались давние следы человеческого присутствия — башни разрушенных крепостей; полускрытые среди зарослей, они высились на пологих склонах, к которым приближались странники. На исходе второго дня путешествия стражники направили лошадей к лесу, который Эллена давно уже заметила издалека; он одевал кручи горного отрога Гаргано. Путники стали углубляться в лес по тропинке (названия «дорога» она не заслуживала), которую обступали дубы и гигантские — вековые, судя по всему, — каштаны; их тесно переплетенные ветви образовывали почти что сплошной полог. Царивший здесь сумрак и разросшиеся под тенистым покровом подладанник, можжевельник и мастиковое дерево придавали чащобе вид дикий и пугающий.