Не ослабляя хватки, он позволил Эллене опустить руку и медленно двинулся по направлению к дому; Эллена принуждена была следовать за ним. Вид монаха, его бессвязные речи, приближение к узилищу — все это заставило Эллену возобновить свои мольбы и попытки вырваться на свободу. Голосом, полным отчаяния, она воззвала:
— Мой дом неблизко, отец, а ночь вот-вот наступит. Взгляните, как потемнели скалы. Мне далеко идти, а дома меня ждут.
— Ложь! — вскричал Скедони. — Ты лучше всех знаешь, что это ложь!
— Увы, это так, — признала Эллена со стыдом и печалью. — У меня нет друзей, и ждать меня некому!
— Чего заслуживают те, кто сознательно лжет и сладкими речами вовлекает юношей в погибель?
— Отец мой! — воскликнула изумленная Эллена.
— Чего заслуживает нарушительница покоя благородных семей, обольстительница, улавливающая в свои сети наследников знатных родов, чего заслуживает та, кто повинна во всем этом?
Растерянность и ужас сковали Эллене язык. Только теперь ей стало ясно, что в лице Скедони она не нашла заступника, — напротив, перед ней стоял споспешник ее злобного и единственного — как полагала ранее Эллена — врага, готовый, по всей видимости, обрушить на нее месть незамедлительную и жуткую. Раздавленная этим открытием, девушка пошатнулась и рухнула на песок. Сжимавший ее запястье Скедони ощутил в руке тяжесть и внимательно посмотрел на Эллену.
Глядя на беспомощно поникшую девушку, Скедони пришел в волнение. Он отошел от нее, принялся мерить берег быстрыми шагами, потом вернулся и склонился над нею, как будто в его сердце проникла некоторая жалость. Монах набрал в ладони воды и плеснул в лицо девушке; через мгновение, раскаявшись в своем поступке, в ярости топнул ногой и, резко повернувшись, отошел прочь. Трудно сказать, натолкнулись ли его замыслы на сопротивление совести, или это было всего лишь борение противоречивых страстей. Человек, дотоле чуждый всех нежных чувств, не ведавший иных побуждений, помимо честолюбия и жажды мести, под влиянием которых играл роль искусного подстрекателя адских замыслов маркизы ди Вивальди и намеревался стать главным их исполнителем, — даже он при взгляде на несчастную безвинную жертву не избежал минутной слабости — так Скедони именовал сострадание.
Видя, что злобные страсти бессильны подавить непривычные ему чувства, Скедони заставил себя их презирать.
«Подобает ли, — говорил он себе, — чтобы девическая слабость взяла верх над решимостью мужа! Мыслимо ли, чтобы зрелище преходящих страданий заставило мое твердое сердце дрогнуть и отказаться от великих помыслов, взлелеянных мною с таким трудом и пылом и уже близких к воплощению? Не снится ли это мне? Неужели погасло бесследно то пламя, что так долго жгло мне душу? Или натура моя столь же убога и презренна, как мой удел, мой низменный удел? Что же, дух предков навек угас во мне, уступив воле обстоятельств? Но нет, спросив себя об этом, я ощутил его вновь, а с ним вернулись и силы».
Скедони быстро подкрался к Эллене, словно не желая вторично промедлением испытывать свою решимость. Его монашеское облачение скрывало под собой кинжал — и сердце, готовое к убийству. Но он опасался пустить кинжал в ход: следы пролитой крови могли обнаружить крестьяне из соседней деревни. Будет надежней и легче, подумалось монаху, опустить бесчувственное тело в волны; их холод вернет девушку к жизни лишь на мгновение, пока она не захлебнется.
Монах нагнулся, чтобы поднять девушку, и вновь, увидев перед собой ее невинное лицо, заколебался. В ту же минуту она пошевелилась. Монах невольно отпрянул, будто она могла понять его замысел и отомстить ему. Вода, которую Скедони вылил на лицо Эллены в попытке привести ее в чувство, оживила ее. Она открыла глаза и, обнаружив недруга, вскрикнула и попыталась подняться на ноги. Безбожное злодеяние способно наводить страх и на самого злодея — монах дрогнул. Как ни стыдился, как ни укорял он себя, но робость взяла верх; он молча посмотрел на девушку, резко отвернулся и пошел прочь. Эллена услышала звук его шагов, а затем, приподнявшись, проследила, как он, петляя меж скал, удалялся в сторону дома, ставшего ее узилищем. Удивленная странным поведением монаха и тем, что осталась одна, Эллена собралась с силами и устремилась к желанной цели — к замеченной в отдалении деревне. Она успела пройти всего лишь несколько шагов, когда вновь появился и стал быстро настигать ее Спалатро. Несмотря на все старания девушки, Спалатро в считаные минуты оказался радом, и Эллена опять стала его пленницей. Нимало не тронутый ее тоскливо-безнадежным взглядом, Спалатро съязвил что-то относительно ее проворства и, с видом угрюмым и настороженным, повел свою подопечную обратно. Переступая вновь порог рокового дома, Эллена не чаяла покинуть его мрачные стены живой — тем более что именно сюда, расставшись с ней, направил свои стопы монах. Правда, их недавняя встреча завершилась самым неожиданным образом, но Эллена понимала, что впредь рассчитывать на его милосердие не придется. Монах, однако, все не показывался, а тем временем Спалатро привел Эллену в ее прежнюю комнату и, оставляя там жертвой страха и одиночества, задвинул, как и раньше, засов. Когда шаги тюремщика замерли, в доме, подобно затишью перед бурей, воцарилось мертвое безмолвие.