После размышлений, то хладнокровных, то — чаще — взволнованных, Скедони решил, что Эллену надлежит убить этой же ночью, пока она будет спать; затем по тайному переходу он намеревался перенести тело к морю и там, в волнах, похоронить свою жертву вместе с ее печальной историей. Монах предпочел бы обойтись без кровопролития, но имел уже случай убедиться, что Эллена опасается яда и вторичная попытка отравления едва ли удастся; тут он вновь принялся укорять себя за то, что упустил благоприятный случай бросить свою несопротивлявшуюся жертву в море.
Спалатро, как уже должно стать ясно, был знаком исповеднику давно и доказал в свое время, что достоин доверия, посему Скедони счел возможным избрать его и в этот раз своим сподручником. В его руки и отдал теперь Скедони судьбу несчастной Эллены; монах тем самым избавлял себя от пугающей необходимости самолично исполнить назначенный им ужасный приговор; к тому же, сделав Спалатро главным виновником преступления, Скедони таким образом вернее обеспечивал его молчание.
Глубокой ночью, после долгих раздумий, Скедони принял окончательное решение и призвал к себе Спалатро, чтобы дать ему указания. Впустив Спалатро, он запер на засов дверь, совершенно забыв о том, что они оба — единственные обитатели дома, за исключением бедной Эллены; та же, ни о чем не подозревая и устав от всего пережитого за день, забылась мирным сном в своей комнате наверху. Скедони бесшумно отошел от двери, дал Спалатро знак приблизиться и спросил приглушенным голосом, словно опасался посторонних ушей:
— Наверху тихо? Она заснула, как ты думаешь?
— За последний час она не шевельнулась ни разу. Я все время караулил в коридоре, пока вы меня не позвали; я бы услышал, если бы она шевельнулась, ведь полы здесь старые, чуть что — сразу скрипят.
— Вот что, Спалатро, — промолвил исповедник. — В твоей верности я уже имел случай убедиться, иначе бы не положился на тебя в таком деле. Вспомни все, что я говорил тебе нынче ч утром, и будь так же решителен и искусен, как всегда.
Спалатро слушал с угрюмым вниманием, и монах продолжал:
— Час уже поздний, так что пойди к ее комнате и убедись, что она спит. Возьми вот это и еще это, — добавил Скедони, протягивая сообщнику кинжал и широкий плащ, — а как поступать дальше, ты знаешь.
Он примолк и устремил на Спалатро пронзительный взор. Тот без слов принял кинжал, осмотрел лезвие и так и застыл, уставившись на клинок пустым взглядом, словно не сознавая, где он и что происходит.
— Что делать, тебе известно, — повторил Скедони повелительным голосом, — поторопись, время не ждет, рано утром мне в дорогу.
Сообщник его безмолвствовал.
— Рассвет уже занимается, — настойчиво торопил Ске-дони. — Ты не решаешься? Дрожишь? Выходит, я в тебе ошибался?
Спалатро спрятал кинжал на груди, накинул плащ на руку и медленно направился к двери.
— Отчего ты мешкаешь, поторопись!
— Не скажу, синьор, что мне это дело по душе, — отозвался Спалатро угрюмо. — Ума не приложу, с какой стати я всегда делаю больше всех, а получаю меньше всех.
— Ах ты, подлый негодяй, так тебе все мало!
— Не более негодяй, чем вы, синьор, — огрызнулся Спалатро, бросая плащ на пол, — я только делаю ваше дело, и уж кто из нас подлый, так это вы: почти всю награду берете себе, а мне остаются жалкие гроши. Потрудитесь сами, а нет — так большую долю отдавайте мне.
— Уймись и не вздумай впредь оскорблять меня разговором о деньгах! Что это тебе взошло в голову — по-твоему, я продаюсь? Девчонка умрет, потому что такова моя воля, этого достаточно; а что до тебя, то тебе обещано столько, сколько ты просил.
— Этого мало, а кроме того, не нравится мне эта затея. Что она мне сделала плохого?
— С каких это пор ты читаешь мне мораль? Долго ты собираешься праздновать труса? К таким поручениям тебе не привыкать; скажи-ка, а другие — что плохого тебе сделали они? Похоже, ты забыл, кто ты есть, а я помню; ты забыл все, что было.
— Как же, синьор, рад бы забыть, да не забывается. С тех пор я потерял покой, все маячит перед глазами окровавленная рука. А в бурную ночь, когда море загудит и дом затрясется, бывало, придут они, все израненные, как тогда, и встанут вокруг моей постели! Приходится вскакивать и опрометью бежать на берег, подальше отсюда!
— Уймись, — повторил исповедник, — довольно трястись! Что это еще за кровавые видения? Я думал, что обращаюсь к мужчине, а вижу ребенка, запуганного нянькиными бреднями! Впрочем, все понятно — обещанного тебе мало. Что ж, я заплачу больше.