Однако на сей раз Скедони ошибся, не пожелав верить, что его сообщник внутренне противится задуманному злодеянию. То ли невинность и красота Эллены смягчили сердце Спалатро, то ли прошлые грехи терзали его совесть, но стать убийцей девушки он упорно отказывался. Правда, эта самая совесть — или жалость — была очень своеобразной: не согласившись совершить убийство своими руками, Спалатро взялся все же подождать у подножия лестницы, примыкавшей к комнате Эллены, пока Скедони сам не лишит девушку жизни, а затем помочь отнести тело на берег. «Такая сделка между совестью и грехом достойна дьявола», — пробормотал Скедони, словно не сознавая, что часом ранее сам пошел на точно такую же сделку. Его сильнейшее нежелание собственноручно исполнить палаческие обязанности, которые он охотно доверил сообщнику, могло бы служить об этом напоминанием.
Спалатро, избавленный от ненавистного ему поручения, молча проглотил поток едких (хотя и произнесенных вполголоса) упреков; духовник не преминул попутно заметить, что в свое время в делах подобного рода совесть не чинила его собеседнику препон, а в заключение указал, что в его руках не только средства к существованию, но и сама жизнь Спалатро. Тот с готовностью признал его правоту. Да и Скедони слишком хорошо сознавал свои преимущества, чтобы отказаться от задуманного из страха, что такой негодяй его выдаст.
— Тогда дай мне кинжал, — заговорил духовник после долгой паузы, — подбери плащ и отправляйся к лестнице. Надеюсь, на это у тебя храбрости хватит.
Спалатро вернул стилет и снова накинул плащ на руку. Исповедник шагнул к двери и попытался ее распахнуть.
— Заперто! — воскликнул он в тревоге. — Кто-то пробрался в дом — дверь заперта!
— Ничего удивительного, синьор, — невозмутимо отозвался Спалатро, — я видел, как вы задвинули засов, после того как меня впустили.
— Верно, — с облегчением признал Скедони, — так оно и есть.
Он открыл дверь и по тихим коридорам устремился к потайной лесенке; по пути он часто прислушивался, после чего старался ступать осторожнее, — грозный Скедони, готовясь совершить богопротивное деяние, трепетал даже перед слабой девушкой. У подножия лестницы монах снова остановился и прислушался.
— Ничего не слышно? — спросил он шепотом.
— Море шумит, вот и все.
— Тут еще что-то! Шепот!
Оба примолкли, и после долгой паузы Спалатро сказал с ухмылкой:
— Не иначе как призраки, синьор, о которых я говорил.
— Дай мне кинжал.
Вместо того чтобы повиноваться, Спалатро ухватил исповедника за руку. Пораженный этим поступком, Скедони взглянул на своего спутника и пришел в еще большее изумление: на побледневшем лице Спалатро был написан ужас. Безумный взгляд Спалатро был устремлен вперед, следуя, казалось, вдоль коридора за каким-то предметом. Скедони, начавший было разделять этот испуг, попытался разглядеть, что его вызвало, но никакого оправдания ему не обнаружил.
— Чего ты испугался? — спросил он наконец.
Глаза Спалатро все еще были полны ужаса.
— Да глядите же, — произнес он, указывая пальцем.
Скедони прищурился, но ничего не мог различить в
далеком мраке прохода, куда устремился взгляд Спалатро.
— Ну, ну, — сказал Скедони, устыдившись своей робости. — Нашел время для дурацких фантазий. Очнись.
Спалатро перевел глаза, но в них отражался все тот же испуг.
— Мне не почудилось, — произнес он голосом человека, только что испытавшего страшную муку и еще не вполне от нее оправившегося. — Я ее видел так же ясно, как теперь вас.
— Что это ты там видел, дурень? — спросил духовник.
— Она вдруг появилась передо мною, вся растопыренная и отчетливо видимая.
— Что появилось?
— А потом она сделала знак — да, поманила меня окровавленным пальцем! — и скользнула в конец коридора, не переставая манить. И так, пока не скрылась в темноте.
— Да ты спятил с ума! — проговорил Скедони в страшном волнении. — Приди в себя, будь мужчиной!
— Хорошо бы спятил, синьор. Она там была, эта страшная рука… да вот же, она снова там, смотрите!
Скедони, потрясенный и растерянный, вновь ощутил, как его самого захватывают странные переживания Спалат-ро. Он устремил взгляд в конец коридора, готовясь узреть нечто устрашающее, но по-прежнему ничего не видел. Вскоре он пришел в себя и попытался успокоить разыгравшуюся фантазию своего спутника, мучимого собственной нечистой совестью, но никакие уговоры на Спалатро не действовали; исповедник в страхе, что его голос — пусть слабый и приглушенный — разбудит Эллену, пытался увести своего подручного обратно в ту комнату, которую они только что покинули, но ничего не мог с ним сделать.