Тем временем Скедони, запершись у себя, предавался чувствованиям совершенно иного рода. Когда буря в груди монаха утихла и к нему вернулась способность рассуждать, картина, всплывшая в его сознании, поразила его своей торжественной таинственностью. По преступному наущению маркизы ди Вивальди он преследовал, как оказалось, собственное дитя; он решился ополчиться против невинности — а взамен едва не покарал самого себя; то деяние, на которое он, жертвуя совестью, отважился, означало для него погибель. Все, что Скедони предпринимал во имя своего честолюбия, шло ему же во вред; помогая маркизе разлучить Эллену и Вивальди, он полагал, что служит при этом собственным интересам, на самом же деле — со всем усердием противодействовал своему благу. Брачный союз с блестящим домом Вивальди явился бы возвышением, радом с которым меркли самые смелые мечты, — и такую великолепную возможность исповедник едва не погубил собственно-
ручно, когда порочными средствами добивался цели куда более скромной. Судьба сложилась так странно, что преступления Скедони чуть было не пали на его же голову.
Скедони отдавал себе отчет в том, что осуществить вновь зарождавшиеся в нем надежды будет непросто; немало препятствий придется одолеть, прежде чем торжественно и публично будет заключен брак, которому он намеревался споспешествовать с еще большей ревностностью, чем та, с которой он недавно ему противодействовал. Одобрения маркизы — особы весьма влиятельной — стоило добиваться: без этого одобрения, сделав свою дочь супругой юного Вивальди, Скедони обрел бы завидное родство, но ничего более. Он полагал, что на согласие маркизы можно надеяться — к этому у него имелись особые причины; и хотя откладывать заключение брака было небезопасно, исповедник готов был пойти на риск, чтобы добиться ее сочувствия. В случае же, если маркиза окажется непреклонна, Скедони намеревался распорядиться судьбами молодых людей без ее ведома; при этом он мог нисколько не опасаться негодования своей покровительницы, ибо знал о ней так много, что с легкостью мог запугать ее и принудить смириться. На согласие самого маркиза надеяться не приходилось, и посему Скедони решил не просить о нем, полагаясь на влияние маркизы, гораздо более существенное.
Первым шагом на пути к намеченной цели должно было стать вызволение Вивальди из страшной темницы инквизиции — Скедони сам вверг его туда, не ведая, что так скоро будет желать его освобождения. Монах всегда полагал, что, если доноситель отказывается выступить в суде против обвиняемого, то последний в обязательном порядке подлежит освобождению; он рассчитывал также, что сможет вернуть Вивальди свободу в любое время, когда ему вздумается: для этого достаточно было обратиться к одному высокопоставленному лицу в Неаполе, связанному с римской Святой Палатой. Насколько Скедони ошибся в своих ожиданиях, станет известно в дальнейшем. Заключить Вивальди в узилище он решился отчасти из самозащиты. Монах опасался, что, оставшись на свободе, Винченцио не смирится с потерей Эллены; последуют розыски, разоблачение, а затем и месть. По прошествии же нескольких недель со дня похищения следов Эллены будет уже не сыскать, да и муки, уготованные пленнику инквизиции, направят его интересы по другому пути и ослабят его чувство. Но хотя, поступая таким образом, монах стремился в первую очередь оградить себя от опасности, он не оставлял и мстительных помыслов, памятуя о сцене в церкви Спирито-Санто, а также об обидах, перенесенных им впоследствии. Черная ненависть и жажда мести, снедавшие Скедони, были так велики, что он и не думал о страданиях, которые обрушатся на Вивальди после утраты Эллены.
Мера столь суровая, как заключение в тюрьму инквизиции, была избрана, вероятно, отчасти дабы временно лишить Винченцио свободы действий, без чего планы Скедони оказались бы под угрозой, отчасти же из желания подвергнуть своего врага мукам страха. Помимо того, Скедони предоставлялась таким образом возможность окончательно опутать маркизу цепью неоплатного долга. Из действий, которые честному человеку могли бы показаться на первый взгляд роковыми для его собственных интересов, Скедони рассчитывал извлечь для себя немалую пользу; он намеревался изловчиться и повернуть дело так, чтобы при случае выступить в роли заступника сына маркизы, вместо того чтобы быть разоблаченным как его обвинитель; этим планам благоприятствовал неправедный и жестокий порядок, принятый трибуналом инквизиции, а именно анонимность доносителя.