Последние дни поездки не были отмечены сколько-нибудь значительными событиями; Скедони редко изменял угрюмой неразговорчивости, Эллена же, беспрерывно размышлявшая о том, что было для нее единственно важно, то есть об участи Вивальди, охотно мирилась с продолжительным молчанием.
Когда они приблизились к Неаполю, Элленой овладело сильнейшее волнение, а когда над другими горными пиками вырисовался наконец Везувий, девушка представила себе всю обозримую с его вершины разнородную окрестность и заплакала. Когда же путники достигли ближайшей возвышенности и перед ними простерлась знакомая местность и бескрайний, уходивший в неведомую даль Неаполитанский залив, когда Эллена узрела выстроившиеся на горизонте горы, которые гигантским кольцом объяли родные места, где обитал — как ей хотелось верить — Вивальди, девушку охватили чувства волнующие и непреодолимые! Все здесь, казалось, говорило о доме, о Вивальди, об ушедшем счастье; так тесно переплелись в ее душе сожаления и надежды, нежная грусть воспоминаний с ожиданием будущего, что трудно было сказать, которое из этих переживаний сильнейшее.
Выразительное лицо Эллены явило исповеднику без утайки весь ход ее мыслей и чувств; презирая такого рода чувствования, Скедони полагал, что понимает их; он не сознавал, что постичь их может лишь тот, кому довелось их испытать. Скедони был подвержен заблуждению, обычному у подобных ему бессердечных натур, а именно: подменял истину словами и, таким образом, не только стирал границу между близкими по духу свойствами, но и искажал их сущность. Неспособный к тонким различениям, он именовал тех, кто одарен этой способностью, не иначе как фантазерами, превращая свою ограниченность в доказательство высшей мудрости. Он не видел разницы между тонкостью чувств и пустотой мысли, между вкусом и капризом, между воображением и заблуждением и кичился своей мудростью, не подозревая, что подвержен иллюзиям не менее очевидным, хотя и менее блестящим, чем те, которые свойственны людям чувства.
Дабы надежнее уберечься от посторонних глаз, Скедо-ни постарался приурочить свой въезд в Неаполь к позднему вечернему часу, так что, когда коляска остановилась у виллы Альтьери, было уже совершенно темно. Со смешанным чувством печали и радости Эллена вновь узрела свое покинутое жилище; пока не явилась к воротам старуха служанка, девушке вспомнилось, как часто она ждала здесь во времена, когда ее приветствовала улыбкой нежно любимая покровительница, ныне утраченная навеки. Но вот показалась наконец старая экономка Беатриче и встретила Эл-лену с искренней преданностью, почти как та, которую Эллена оплакивала.
Скедони отпустил коляску и вошел в дом с намерением вновь облечься там в свою обычную монашескую одежду. Перед тем как проститься с ним, Эллена осмелилась упомянуть имя Вивальди и выразить пожелание узнать в точности о его нынешних обстоятельствах; Скедони как никто иной мог бы удовлетворить ее любопытство, однако, в соответствии со своей прежней тактикой, он почитал за лучшее не выдавать свою осведомленность и ограничился ответом, что, буде ему случится добыть интересующие Элле-ну сведения, он поставит ее об этом в известность.
Это заверение обрадовало Эллену по двум причинам: оно сулило ей освобождение от неизвестности, а также служило свидетельством, дотоле не высказанным, того, что исповедник одобряет предмет ее привязанности. Скедони добавил, что не собирается видеть Эллену вплоть до того дня, когда сочтет нужным объявить об их родстве, но, если обстоятельства того потребуют, станет ей писать; Эллена получила от него указания, как отсылать ему на вымышленное имя весточки в некое удаленное от его монастыря место. Двусмысленность подобного образа действий, хотя и диктуемая, как уверял Скедони, необходимостью, не могла не вызвать у Эллены нескрываемой антипатии, на которую монах не обратил внимания. Он наказал Эллене, если ей дорога жизнь, сохранять свое происхождение в строжайшей тайне и на следующий же день оставить виллу Альтьери и удалиться в Санта делла Пьета; эти предписания даны были тоном столь торжественным и веским, что Эллена не только прониклась сознанием того, сколь необходимо их выполнить, но и не могла побороть в себе изумления.