Коротко разъяснив Эллене ее дальнейшие действия, Скедони попрощался с ней и скрытно покинул виллу Аль-тьери; в монашеском платье, якобы после дальнего паломничества, он возвратился в доминиканский монастырь, где его ждал со стороны братии обычный прием; здесь он вновь предстал суровым отцом Скедони из монастыря Спирито-Санто.
Насущнейшей заботой исповедника сделалась теперь необходимость оправдаться перед маркизой ди Вивальди, выяснить, до какой степени можно ей открыть глаза на истинное положение вещей, а также чего от нее следует ожидать, если правда станет известна ей целиком. Далее надлежало добиться освобождения Вивальди, но какие шаги в данном случае предпринять — зависело от того, чем закончатся переговоры с маркизой. С тех пор как Скедони узнал, на какое страшное преступление она его толкала, ему тяжело было думать о встрече с ней, однако он решился отправиться на роковое свидание следующим же утром; ночь исповедник провел в беспокойных раздумьях о том, что ему готовит наступающий день; главные усилия Скедони направил на измышление убедительных доводов, которые проложили бы ему дорогу к успеху.
Глава 3
Под сенью одиночества угрюмой Мир кротко улыбается, Довольство Хранит невозмутимый лад души И в сумрачной тени, но только Ярость Не подпускайте, Мщенье удалите! — Они безумьем все воспламенят.
«Элъфрида»
По пути к дворцу Вивальди исповедник вновь и вновь перебирал и выстраивал в уме доводы — а скорее благовидные предлоги, — способные расположить маркизу в пользу желательного ему брачного союза. Семейство Маринелла, утратив богатства, отличалось тем не менее благородным происхождением, а поскольку непримиримость маркизы по отношению к Эллене диктовалась главным образом недостаточной знатностью последней, то можно было надеяться уговорить маркизу примириться с бедностью ее семьи.
Во дворце Скедони известили, что маркиза удалилась на одну из принадлежавших ей вилл на берегу залива; снедаемый нетерпением, монах немедля отправился туда. Вскоре он приблизился к вилле, которая располагалась на живописном, нависавшем над водами, мысе; здание утопало в пышной зелени всех мыслимых оттенков; лес покрывал весь мыс целиком и спускался к самой границе волн. Казалось невероятным, чтобы этот райский утолок служил приютом печали, однако там, где чистая душа упивалась бы великолепием природы и искусства, маркиза была несчастлива. Душой ее владели злобные страсти, которые, подобно злому волшебнику, искажали ее восприятие окружающего и обращали прекрасные ландшафты в мрачные и унылые.
Слугам было велено допускать отца Скедони к маркизе в любое время, и исповедник был незамедлительно препровожден в приемный зал, где в одиночестве сидела его духовная дочь. Любой предмет в этой комнате носил на себе отпечаток хорошего вкуса, более того — великолепия. Пурпурные с золотом драпировки, сводчатый потолок с росписью одного из лучших мастеров Венецианской школы, изящные мраморные статуи в нишах, гармония и роскошь архитектуры, не переходившая в вычурность, — все это напоминало очарованный дворец, оконные решетки были распахнуты, чтобы дать простор глазу, а также впустить воздух, напоенный ароматами апельсиновой рощи. Величественные пальмы и платаны бросали прохладную тень на окно и лужайку, полого опускавшуюся к обрыву, а далее, в темном обрамлении, открывались взгляду, как в камере-обскуре, просторные воды залива, по которым скользили паруса фелюг и других, более крупных судов. Везувий и город Неаполь виднелись на противоположном берегу, изрезанном множеством бухт; на многие мили тянулась яркая цветная полоса обрыва, которая уходила к мысу Кампанелла, где выстроились горные цепи, освещенные волшебным солнцем Италии. Маркиза полулежала на кушетке подле раскрытого окна, взгляд ее был устремлен на великолепный пейзаж, но в душе не отражалось иных картин, кроме тех, которые пагубные страсти вызывали в ее воображении. На чертах маркизы, все еще прекрасных, лежала печать недовольства и дурного настроения, и хотя ее поза, как и ее одеяние, блистали изысканной небрежностью, за ними таились движения измученного, терзаемого заботами сердца. Маркиза протянула монаху руку, от прикосновения которой он содрогнулся.