Решетчатые воротца были подняты служителем точно в таком облачении, что и его провожатые; далее служитель отпер две следовавшие одна за другой железные дверцы — и Вивальди вступил в просторную залу, стены которой были завешены черной тканью; под высоким сводчатым потолком тускло мерцали светильники. Не успел Вивальди перешагнуть порог, как по зале пронесся странный гул и, отозвавшись смутным эхом в смежных залах, где-то в отдалении замер.
Вивальди с трудом овладел собой; к нему не сразу вернулась способность видеть — тем более что царивший в подземелье полумрак едва позволял разглядеть окружающее. В потемках смутно скользили призрачные, подобные теням фигуры; кое-где угадывались очертания инструментов и приспособлений, предназначенных для неведомых Вивальди целей, одна мысль о которых заставляла сердце леденеть от ужаса. Временами слышались приглушенные крики; Вивальди огляделся по сторонам в поисках тех, у кого исторгали эти крики; но тут властный возглас велел ему приблизиться.
Кому принадлежал призвавший его голос, Вивальди из-за полутьмы не в состоянии был разобрать; он безропотно подчинился и шагнул было в нужном направлении, но тут приказ послышался вторично, и провожатые, подхватив юношу под руки, повлекли его вперед.
В дальнем углу обширной залы, под черным балдахином, на некотором возвышении от пола, восседали три особы — очевидно, в должности судей, допрашивателей или распорядителей пыток. Ниже, за небольшим столиком, помещался писец; свисавшая над ним единственная лампада позволяла ему заносить на бумагу весь ход допроса. Как стало ясно Вивальди, инквизиционный суд возглавлял главный инквизитор; в состав суда входили также секвестратор и второй инквизитор, сидевший посередине и особенно деятельно исполнявший свои жестокие обязанности. Зловещая мгла окутывала служителей инквизиции и их деяния.
Чуть поодаль громоздилась железная рама — дыба, как предположил Вивальди; радом с ней высилось другое сооружение, по форме напоминавшее гроб; по счастью, вокруг, насколько видел глаз, нельзя было заметить ни одного испытуемого. Однако в нижних склепах, расположенных еще глубже под землей, дьявольская работа шла, по-видимому, полным ходом; едва только где-то на миг приотворялась дверь, как из проема вырывались жалостные стоны и мольбы; какие-то фигуры в черном, облаченные в те же самые устрашающие одеяния, ходили взад и вперед.
Вивальди мнилось, будто он очутился в преисподней: мрачная картина, представшая его взору, чудовищные приготовления к пытке — а более всего облик и повадки исполнителей убийственных предписаний — усиливали сходство. То, что человек охотно вызывается терзать ближнего, который не причинил ему ни малейшего вреда ни словом, ни делом; то, что этот человек, свободный от гнева, способен совершенно хладнокровно подвергнуть незнакомого собрата жестокой пытке, казалось Вивальди невозможным, невероятным. Но когда он глядел на трех особ, составлявших трибунал инквизиции, и думал, что они не только по доброй воле взяли на себя осуществление бесчеловечного долга, но, скорее всего, издавна усматривали в назначении на подобную должность предел своих тщеславных желаний, изумление и негодование его не знали границ.
Главный инквизитор, вновь возгласив имя Вивальди, призвал его чистосердечно раскаяться в содеянном и тем самым избежать ожидавшей его пытки.
Поскольку на прежних допросах Винченцио, ничуть не кривя душой, отрицал за собой какую-либо провинность, что было встречено с крайним недоверием, теперь единственный способ избавить себя от страданий заключался в лжесвидетельстве и самооговоре. Подобный проступок, вызванный стремлением отвратить чудовищную несправедливость, вполне можно было бы оправдать, если бы следствия такового касались только его самого; но Вивальди знал, что в этом случае неминуемо пострадают и другие — и прежде всего Эллена ди Розальба; а посему, нимало не колеблясь, он решился пойти на любые мучения, которые ему сулила его непреклонность. Даже если допустить, что в столь чрезвычайных обстоятельствах с точки зрения нравственности обман был извинителен, осторожность предписывала от него воздержаться, ибо любая уловка со стороны обвиняемого, будучи обнаруженной, повлекла бы за собой его бесповоротную гибель.