Несмотря на опасность, Вивальди готов был спросить об Эллене; он вновь дерзнул бы, отстаивая ее невинность, умолять о сострадании — умолять даже инквизиторов, если бы не понял, что тем самым вооружит своих мучителей наиболее изощренной разновидностью пытки, какой им самим и не изобрести; ведь, уяснив себе, как он терзается из-за нее, инквизиторы пригрозят умножить страдания Эллены — в наказание за его так называемую строптивость — и тогда безусловно восторжествуют над его честью, над ним самим.
Трибунал вновь настоятельно потребовал от Вивальди признания своей вины; в заключение инквизитор объявил, что судьи снимают с себя всякую ответственность за последствия упорства грешника: так, буде он скончается под пыткой, никого нельзя винить в подобном исходе, кроме него самого.
— Я непричастен к поступкам, в каких меня обвиняют, — торжественно произнес Вивальди. — Повторяю: я невинен! Если, спасая себя от этих ужасов, я и уступлю минутной слабости и сознаюсь в том, чего не совершал, все же никакими силами вы не сумеете извратить истину; никакими клещами не вытянете из меня ничего, кроме ложного показания. Значит, последствия ваших пыток падут на ваши же головы!
Глава трибунала выслушал Вивальди со вниманием и, когда тот умолк, погрузился, казалось, в задумчивость, однако его подручный, нимало не тронутый прочувствованной силой слов юноши и явно раздраженный его смелостью, подал знак прислужникам готовиться к пытке. Те принялись за дело; между тем Вивальди, несмотря на охватившее его волнение, заметил, как через залу прошел некто, в ком он тотчас узнал того, кого встретил в тюрьме инквизиции накануне, — монаха, который напомнил ему таинственного незнакомца из крепости Палуцци. Вивальди не мог отвести от него глаз, хотя прежнего жгучего любопытства, по понятным причинам, в данную минуту и не испытывал.
Сложение, осанка, поступь монаха поражали взгляд своей необычностью, и весь облик его так сходствовал с обликом монаха из Палуцци, что Вивальди не сомневался в их тождестве. Указав на него, он спросил у служителя, кто это такой. Незнакомец в это время проходил мимо, но, прежде чем служитель успел ответить, дверь, ведущая к дальним склепам, скрыла монаха из виду. Вивальди все же повторил свой вопрос, однако служитель вместо ответа только пожал плечами. Между тем с судейского возвышения Вивальди грозно предупредили, что спрашивать здесь он не имеет права. Поскольку выговор исходил от главного инквизитора, обращение служителя с юношей мгновенно переменилось.
Служители — те самые, что доставили Вивальди в подземную залу, — привели в готовность орудие пытки, подошли к юноше и, сняв с него верхнюю одежду, связали крепкими веревками. На голову его они набросили обычный черный балахон, спускавшийся до самых пят и совершенно скрывший от взора Винченцио все дальнейшие приготовления. Он застыл в ожидании, и тут раздался вопрос инквизитора:
— Бывал ли ты когда-нибудь в церкви Спирито-Санто в Неаполе?
— Да, бывал.
— Выражал ли презрение к католической вере?
— Никогда в жизни.
— Ни словом, ни поступком? — настаивал инквизитор.
— Ни тем, ни другим.
— Соберись с мыслями! — призвал инквизитор. — Не случалось ли тебе нанести оскорбление служителю нашей Святейшей Церкви?
Вивальди молчал: истинная природа предъявляемого ему обвинения начала теперь для него проясняться; он понимал, что обвинение это правдоподобно и вряд ли позволит ему уйти от наказания, полагающегося за еретичество. На предыдущих дознаниях столь прямые и честные вопросы ему не задавались; очевидно, их приберегали до момента, когда он, как считалось, не сможет уклониться от прямого ответа; подлинное обвинение тщательно скрывалось, дабы он не сумел, заранее подготовившись, найти способ оправдаться.
— Отвечай, — повторил инквизитор. — Не оскорблял ли ты служителя Католической церкви в монастыре Спи-рито-Санто в Неаполе?
— Не оскорблял ли ты его в то время, когда он совершал священный акт покаяния? — прозвучал второй голос.
Вивальди вздрогнул: он мгновенно узнал хорошо известные ему интонации монаха из крепости Палуцци.
— Кто задал этот вопрос? — настойчиво спросил он.
— Отвечаешь здесь ты, — перебил его инквизитор. — И ты должен ответить на мой вопрос.
— Я оскорбил служителя Церкви, однако никогда в жизни не наносил намеренного оскорбления нашей священной религии. Вам, преподобные отцы, неведомы обиды, которые вызвали…
— Довольно! — вмешался инквизитор. — Говори по существу. Не ты ли оскорблениями и угрозами вынудил набожного брата прервать совершаемую им епитимью? Не ты ли заставил его покинуть храм и поспешно искать убежища в родном монастыре?