Перед ним был не Скедони, а некто, кого Вивальди в жизни не видел. Лицо его вызывало острый интерес и поражало все чувства. Вивальди невольно отпрянул: черты этого лица дышали не поддающейся описанию странностью, свойственной, по нашим понятиям, только сверхъестественным существам; пронзительно-огненный взгляд принадлежал, казалось, скорее злому духу, нежели смертному. Монах извлек из складок одеяния короткий кинжал и, сурово нахмурившись, указал на пятна, покрывавшие лезвие: это была кровь. Вивальди в ужасе опустил глаза, а когда поднял их снова — монах исчез.
Пробудился Вивальди от тяжкого стона, но каково же было его потрясение, когда, очнувшись, он увидел, что монах по-прежнему стоит перед ним! Не сразу, однако, до его сознания дошло, что это не сон, а явь и что монах — не причудливый фантом, созданный его возбужденной без меры фантазией. Голос монаха, лицо которого, как и раньше, оставалось скрытым, вывел Вивальди из заблуждения; но трудно представить, каково было его смятение, когда монах, неспешно приподняв капюшон за край, открыл то же самое наводящее ужас лицо, которое только что являлось юноше во сне. Не в состоянии произнести ни слова, Вивальди взирал на вошедшего в диком оцепенении; он не сразу заметил, что вместо кинжала монах держал в руке лампу, бросавшую тусклый отблеск на изборожденное глубокими морщинами лицо, на котором угадывались следы былых страстей и читалась история жизни необычной.
— Тебя пощадили сегодня, — молвил монах, — но завтра… — Он умолк.
— Во имя всего святого, что есть на свете, — проговорил Вивальди, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями, — скажи, кто ты и зачем ко мне пришел.
— Не задавай никаких вопросов, — внушительно произнес монах. — Только отвечай на мои.
Пораженный тоном, каким были произнесены эти слова, Вивальди не отважился на дальнейшие расспросы.
— Давно ли ты знаешь отца Скедони? — продолжал незнакомец. — Где вы впервые встретились?
— Он известен мне около года как исповедник моей матери, — ответил Вивальди. — Впервые я увидел его в коридоре нашего фамильного дворца; это было вечером, он возвращался из покоев маркизы.
— Ты уверен в этом? — с особой настойчивостью допытывался монах. — Очень важно, чтоб ты был уверен.
— Да, я уверен, — повторил Вивальди.
— Не удивительно ли, — заметил монах после паузы, — что обстоятельство, которое должно было показаться тебе тогда сущим пустяком, оставило в твоей памяти столь прочный след? За два года нами забывается очень многое! — Монах испустил глубокий вздох.
— Я хорошо запомнил это событие, — возразил Вивальди, — поскольку вид его меня поразил; вечер был уже поздний — сгущались сумерки, и мы чуть не столкнулись с ним в темноте. Услышав его голос, я вздрогнул. Когда он шел мимо, он пробормотал про себя: «Звонят к вечерне…» И тут же я услышал колокол церкви Спирито-Санто.
— Тебе известно, кто он? — спросил незнакомец.
— Мне известно только, кем он хочет казаться,
— Доводилось ли тебе слышать рассказы о его прошлой жизни?
— Нет, никогда.
— И ни единой касающейся его подробности, которая представлялась бы из ряда вон выходящей? — переспросил монах.
Вивальди помедлил с ответом: ему смутно припомнилась бессвязная история, поведанная Пауло в ту ночь, которую они провели узниками в крепости Палуцци; слуга рассказывал что-то о признании, сделанном на исповеди в церкви кающихся, облаченных в черное, однако сам Вивальди не дерзнул бы утверждать, что речь шла о Скедони. Винченцио вспомнил также о запятнанном кровью монашеском одеянии, найденном им в подвале крепости. В памяти у него, подобно мгновенному видению, промелькнули подробности испытанных ранее перипетий, необъяснимое поведение таинственного существа, стоявшего теперь перед ним. Ум юноши напоминал собой волшебное зеркало, где вдруг восстают образы давно минувших событий и сменяются затем неясными очертаниями явлений, таящихся в мареве будущего. Волю юноши парализовал небывалый страх; суеверие, какому ранее он не поддавался, отняло у него способность к здравому рассуждению. Он пристальнее вгляделся в сумрачное лицо собеседника — почти не сомневаясь, что видит перед собой обитателя иных миров.
Монах повторил свой вопрос еще более суровым тоном:
— Слышал ли ты нечто необычное об отце Скедони?
— Благоразумно ли с моей стороны, — возразил Вивальди, набравшись смелости, — отвечать на упорные расспросы того, кто отказывается даже назвать свое имя?