— Это одни лишь домыслы, — заметил инквизитор, — придерживайтесь только фактов.
— Факты не замедлят воспоследовать, — проговорил Ансальдо с поклоном, — одно упоминание о них повергнет вас в оцепенение, святые отцы! Точно так же они повергли в ужас и меня, хотя и по другой причине. Я старался поощрить кающегося заверениями, что вина его будет отпущена, какой бы ужасной она ни являлась, — если только раскаяние окажется по-настоящему искренним, — но кающийся, неоднократно начиная свою исповедь, тут же внезапно ее обрывал. Однажды он даже покинул исповедальню: его смятенная душа требовала простора — и вот тогда я впервые увидел его фигуру; он взволнованно прохаживался взад-вперед по нефу; на нем было облачение белого монаха, и, насколько я могу припомнить, сложением он напоминал отца Скедони, стоящего теперь передо мной.
При этих словах Ансальдо внимание всего трибунала обратилось к Скедони, стоящему недвижно, с опущенными глазами.
— Лица кающегося я не видел: он старательно его прятал — и не без основания; другого сходства с отцом Скедони, помимо роста, я между ними не усматриваю. Но вот голос — голос грешника — я, наверное, никогда не забуду; я узнаю его, сколько бы времени с тех пор ни минуло.
— Не поражал ли он ваш слух с тех пор, как вы оказались внутри этих стен? — задал вопрос один из членов трибунала.
— Об этом потом — вы отвлекаетесь от главного, святой отец, — вмешался инквизитор.
Главный инквизитор заметил, что изложенные только что обстоятельства весьма существенны и их никак нельзя признать не относящимися к делу. Инквизитор подчинился этому мнению, однако присовокупил, что в данный момент они не так существенны, и Ансальдо вновь предложили рассказать, что он слышал на исповеди.
— По возвращении к ступеням исповедальни незнакомец, по-видимому, набрался решимости, достаточной для того, чтобы справиться с предписанной самому себе задачей, и дрожавшим голосом поведал мне через решетку то, о чем я намерен сейчас рассказать.
Отец Ансальдо помолчал, явно взволнованный; он, казалось, призывал на помощь все мужество, необходимое для завершения начатого рассказа. В зале воцарилось безмолвное ожидание; члены трибунала попеременно взирали то на Ансальдо, то на Скедони; последний нуждался в сверхчеловеческой твердости, чтобы спокойно выдерживать суровое, пристальное к себе внимание и еще более суровые подозрения, против него направленные. Впрочем, либо неколебимое сознание невинности, либо хладнокровие чудовищного порока пришли на помощь духовнику, но лицо его не выразило волнения. Вивальди, с самого начала допроса не сводивший со Скедони глаз, начал склоняться к мнению о его непричастности к делу. Ансальдо, овладев собой, продолжил:
— «Всю жизнь, — услышал я, — я был рабом своих страстей; нередко они доводили меня до чудовищных крайностей. Некогда у меня был брат!» Тут речь его прервалась; глухие стоны, свидетельствовавшие о душевной муке, вырвались из груди, и он добавил: «У брата была жена! Выслушай меня, святой отец, и скажи, может ли такой грешник, как я, надеяться на отпущение! Она была прекрасна — я любил ее; она была добродетельна — и я пришел в отчаяние. Ты, святой отец, — продолжал он страшным голосом, — никогда не знал ярости, на какую подвигает отчаяние! Оно вытеснило из моей души все прочие страсти, заменив их собою, и я рад был освободиться от этой пытки любой ценой. Мой брат умер!» Кающийся вновь замолчал, — сказал Ансальдо. — Я трепетал, выслушивая его признания, язык мой прилип к гортани. Наконец я умолил его продолжить, и он произнес: «Брат мой умер далеко от дома». Кающийся умолк, и молчание на этот раз продолжалось так долго, что я почел уместным спросить, какая болезнь свела его в могилу. «Светой отец, я — его убийца!» — вскричал кающийся голосом, который мне никогда не забыть: он врезался мне в самое сердце.
Воспоминания, по-видимому, так взволновали Ансальдо, что некоторое время он не мог выговорить ни слова. Вивальди, слушая его, особенно внимательно смотрел на Скедони, пытаясь по воздействию на него рассказа