— Был некогда твоим другом! — вскричал монах с необыкновенной выразительностью. — А что сделало меня твоим врагом? Взгляни на эти пятна, — продолжал он, указывая на клинок, — что, они тоже фальшивы и злонамеренны? Не взывают ли они к твоей совести?
— Ничего не знаю о них, — ответил Скедони. — Моя совесть не запятнана.
— Кровь брата запятнала ее! — проговорил монах глухим голосом.
Вивальди, не сводивший глаз со Скедони, заметил, как лицо его залила мертвенная бледность — духовник в ужасе отвернулся от таинственного незнакомца; явившийся к нему призрак покойного брата вряд ли вызвал бы в нем большее волнение. Не сразу вернулся к Скедони и дар речи; собравшись с силами, он обратился к трибуналу.
— Святые отцы! — сказал он. — Дайте мне возможность защитить себя.
— Святые отцы! — торжественно провозгласил обвинитель. — Выслушайте меня, выслушайте мои разоблачения!
Скедони, которому каждое слово давалось с явным трудом, вновь заявил инквизиторам:
— Я докажу, что свидетельствам этим нельзя доверять.
— А у меня есть свидетельство противного! — воскликнул монах. — Вот, — указал он на Ансальдо, — достаточное доказательство того, что граф ди Бруно признал себя виновным в убийстве.
По требованию судей в зале воцарилась полная тишина; у Ансальдо спросили, известен ли ему незнакомец. Исповедник ответил отрицательно.
— Соберитесь с мыслями, — призвал его главный инквизитор, — точность ваших показаний чрезвычайно важна.
Исповедник еще раз пристально оглядел незнакомца и вновь повторил свое утверждение.
— Так вы никогда не видели его прежде? — спросил инквизитор.
— Насколько я знаю, никогда! — ответил Ансальдо.
Инквизиторы молча переглянулись.
— Это правда, — произнес незнакомец.
Столь необыкновенное заявление не могло не поразить трибунал и изумило Вивальди. Слова монаха заставили его недоумевать, каким образом тот сумел проникнуть в тайну Скедони, который, разумеется, вряд ли посвятил бы в свои чудовищные прегрешения кого-либо, кроме исповедника, однако исповедник, как выяснилось, не только не вошел с монахом в доверительную связь, но и вообще с ним не встречался. В полной растерянности находился Вивальди и относительно природы доказательств, которыми монах намеревался подкрепить свои обвинения; между тем всеобщее смятение улеглось, трибунал возобновил свое заседание, и главный инквизитор громким голосом произнес:
— Винченцио ди Вивальди! Отвечайте правдиво и нелицеприятно на все задаваемые вам вопросы.
Затем Винченцио предложили вопросы о ночном посетителе, явившемся к нему в камеру. Вивальди ответил сжато и ясно, подтверждая неоднократно, что приходил к нему именно этот монах, обвинявший теперь Скедони.
Монах, в свою очередь, без малейшего колебания признал, что Вивальди говорит чистую правду. Его спросили о мотивах его необычайного посещения.
— Моим желанием было, — ответствовал монах, — чтобы убийца предстал перед судом.
— Этого, — заметил главный инквизитор, — можно было добиться прямым и открытым путем. Не сомневайся вы в обоснованности своих обвинений, вы, вероятно, обратились бы непосредственно к инквизиционному трибуналу, а не пытались коварными уловками подчинить себе узника и сделать его послушным орудием для достижения собственных целей.
— Однако же я и не думал скрываться, — спокойно возразил монах. — И явился сюда сам, по доброй воле.
При этих словах Скедони вновь выказал заметное волнение и даже надвинул на глаза капюшон.
— Это верно, — продолжал главный инквизитор, обращаясь к монаху, — однако вы не назвали своего имени; неизвестно нам и откуда вы явились.
На это монах ничего не ответил, но Скедони, воспрянув духом, заявил, что это обстоятельство свидетельствует о лживости и злонамеренности обвинителя.
— Ты хочешь заставить меня предъявить мое доказательство? — спросил у него монах. — Ты не страшишься этого?
— Почему я должен тебя бояться? — сказал Скедони.
— Спроси у своей совести! — вскричал монах, грозно нахмурившись.
Члены трибунала вновь прервали допрос и принялись вполголоса совещаться между собой.
На призыв монаха Скедони не отозвался никак. Вивальди заметил, что в продолжение короткого разговора между ними духовник ни разу не поднял глаз на монаха, но, напротив, старательно избегал встречаться с ним взглядом, словно страшился чрезмерного потрясения чувств. Исходя из этого обстоятельства и основываясь на других странностях в поведении Скедони, Вивальди почел вину его неопровержимой; и все же, думалось ему, одного лишь сознания собственной вины недостаточно для сильнейшего волнения, какое духовник испытывал в присутствии своего обвинителя; оставалось только предположить, что последний являлся не просто соучастником преступления, но самим убийцей. В таком случае представлялось вполне естественным, что даже Скедони, обладавший твердой и тонкой натурой, не в силах был скрыть ужаса, который охватил его при виде преступника, сжимавшего в руке орудие своего злодейства. С другой стороны, Вивальди полагал крайне маловероятным, чтобы проливший чужую кровь добровольно предстал перед судом с целью уличить своего подстрекателя и дерзнул бы публично раскрыть вину, которая — как бы ни была она велика — не превышает все же его собственной.