Задумывался Вивальди также и над тем, как необычно подступил монах к исполнению своего плана; он вспоминал явное нежелание монаха самому присутствовать на судебном процессе; изощренный и загадочный способ, посредством которого монах принудил инквизиционный трибунал вызвать на заседание Скедони, где тот должен был выслушать обвинения отца Ансальдо, свидетельствовал, как подозревал Вивальди, не просто о страхе перед собственной виной, но и о ненависти и жажде мщения — главных вдохновителях его поведения. Если бы монах руководствовался единственно желанием восстановить справедливость, вряд ли он прибег бы к окольным и путаным тропам, а наверняка устремился бы к цели напрямик, предъявив неоспоримые доказательства виновности Скедони, которыми, по его же словам, он располагал. В пользу Скедони говорило и то, что монах до сих пор отказывался назвать свое имя и монастырь, в котором он подвизается. Но именно эта неразрешимая загадка и ставила Вивальди в тупик: он не в состоянии был объяснить себе, почему монах предпочел подобную таинственность; ведь упорная скрытность уничтожала весь смысл обвинений, поскольку, думал Вивальди, трибунал никогда не осудит заключенного, опираясь на показания лица, не желающего назвать себя даже перед ним. Монах, вне всякого сомнения, должен был взвесить свои поступки, перед тем как вознамерился являться в суд, — и все же он, пренебрегши соображениями осторожности, решился предстать перед инквизиционным трибуналом!
Эти раздумья вызвали у Винченцио множество предположений о ночном визите монаха; о сне, предшествовавшем его появлению; ведь стражники заявили, что ни единая душа не вошла в дверь; все эти необъяснимые подробности, да еще устрашающее лицо незнакомца, казалось, говорили о том, что перед юношей стоит не кто иной, как выходец из иного мира.
«Я слышал: дух погибшего от руки убийцы жаждет справедливости и является на землю в зримом облике», — подумал Вивальди, но тут же подавил эту смутно забрезжившую мысль; хотя воображение его и тяготело ко всему чудесному и сам он склонен был разделять представления, каковые, усиливая и умножая все способности души, порождают в ней чувствования, причастные к самому высокому, все же теперь юноша воспротивился этой своей склонности и отверг ужасавшее его нелепое предположение. С крайним нетерпением дожидался он возобновления допроса; особенно его занимало, как поведет себя теперь монах.
Когда члены трибунала пришли наконец к соглашению относительно дальнейшей процедуры, первым был вызван Скедони — на предмет опознания обвинителя. Обратился к нему тот же самый инквизитор, который ранее допрашивал Вивальди:
— Отец Скедони, монах обители Спирито-Санто в Неаполе, в миру именуемый Ферандо, граф ди Бруно, ответьте на предложенные вам вопросы. Известно ли вам имя человека, выступающего сейчас вашим обвинителем?
— Я не отзываюсь на титул графа ди Бруно, — ответил духовник, — но могу заявить, что этот человек мне известен. Его зовут Никола ди Дзампари.
— Какое положение он занимает?
— Он принадлежит братии доминиканского монастыря Спирито-Санто. О семействе его я знаю мало.
— Где вы с ним виделись?
— В Неаполе, где он проживал в течение нескольких лет под одним кровом со мной, когда я находился в монастыре Сан-Анджоло, а затем в монастыре Спирито-Санто.
— Вы обитали в монастыре Сан-Анджоло?
— Да, — подтвердил Скедони. — Именно там мы сошлись с ним на основе взаимной дружеской доверительности.
— А теперь считаете свое доверие обманутым? — спросил инквизитор. — И несомненно, раскаиваетесь в собственной опрометчивости?
Проницательный Скедони вовремя заметил расставленную инквизитором ловушку.