Вивальди никак не ожидал подобного искреннего суждения от инквизитора.
— Вот мое неоспоримое доказательство, — произнес отец Никола, протягивая трибуналу документ, содержавший, по его словам, предсмертное признание убийцы. Документ был подписан римским священником, а также им самим — и составлен, судя по дате, всего лишь несколько недель тому назад. Священник, сказал он, жив — и его можно вызвать. Трибунал отдал соответствующее распоряжение: священник должен был явиться для дачи свидетельских показаний на следующий вечер; после этого ход процесса возобновился без дальнейших помех.
— Никола ди Дзампари! — вновь обратился к монаху главный инквизитор. — Ответьте же, почему, при наличии столь очевидного доказательства вины Скедони, как собственное признание убийцы, вы сочли необходимым вызвать в суд отца Ансальдо, дабы тот подтвердил преступное деяние графа ди Бруно? Предсмертная исповедь убийцы, несомненно, перевешивает все прочие улики.
— Я призвал к вам отца Ансальдо, — ответил монах, — с тем чтобы доказать тождество Скедони и графа ди Бруно. Признание убийцы вполне доказывает, что граф подстрекал его к убийству, но не доказывает, что Скедони и есть тот самый граф.
— Однако такое доказательство мне не под силу, — вмешался Ансальдо. — Я знаю, что мне исповедался граф ди Бруно, но я отнюдь не готов утверждать, что стоящий передо мной отец Скедони был именно тем кающимся.
— Добросовестное признание! — заметил главный инквизитор, перебив монаха, который начал было что-то говорить. — Вы, Никола ди Дзампари, высказались на этот счет недостаточно ясно. Откуда вам известно, что Скедони, и не кто иной, каялся в грехах отцу Ансальдо в канун праздника святого Марка?
— Преподобный отец, именно это я и собирался объяснить, — произнес монах. — В канун праздника святого Марка я сам сопровождал Скедони к церкви Санта-Мария дель Пьянто — именно в тот час, когда и состоялась исповедь. Скедони сообщил мне, что намерен покаяться; он весь дрожал, словно в лихорадке: поведение его изобличало таившееся в нем сознание чудовищной вины; в помраченном состоянии ума он даже обронил несколько слов, выдававших совершенное им злодейство. Я расстался с ним у ворот церкви. Скедони принадлежал тогда к белому монашеству — и был облачен так, как говорил отец Ансальдо. Спустя несколько недель после исповеди он покинул свой монастырь — по причинам, до сей поры мне неведомым, хотя я и мог о них догадываться, — и перебрался в обитель Спирито-Санто, где ранее поселился и я.
— Это ничего не доказывает, — заметил главный инквизитор, — в тот же самый час, в той же церкви могли исповедаться и другие монахи того же ордена.
— Однако многое говорит и в пользу слышанного нами утверждения, — возразил инквизитор. — Светой отец, мы должны исходить не только из очевидного; не следует пренебрегать и предположениями.
— Однако сами эти предположения, — возразил главный инквизитор, — свидетельствуют далеко не в пользу человека, который предает другого на основании слов, невольно сорвавшихся у того с уст в минуту сильнейшего волнения.
«Неужели инквизитор способен на подобные движения души! — мысленно воскликнул Вивальди. — И возможно ли встретить столь достохвальное прямодушие среди членов инквизиционного трибунала!» Взирая на справедливого судью, Винченцио не в силах был удержаться от слез, катившихся у него по щекам: подобное чистосердечие, будь оно выказано даже ради его собственного блага, не^могло бы вызвать у юноши большего восхищения и благоговейной почтительности. «Неужели это инквизитор, неужели?» — повторял он про себя.
Второй инквизитор, заметно отличавшийся характером от старшего по рангу, не скрывая своего разочарования по поводу проявленной главным инквизитором снисходительности, поспешно спросил:
— Имеются ли у обвинителя еще какие-либо доказательства, свидетельствующие о тождестве отца Скедони с кающимся грешником, исповедь которого принимал отец Ансальдо?
— Да, имеются, — сурово ответил монах. — Простившись со Скедони у ворот церкви, я, согласно уговору, стал дожидаться там его возвращения. Но он появился гораздо раньше, нежели предполагалось, — в таком смятении, в каком я никогда прежде его не наблюдал. Он стремительно прошел мимо меня, и голос мой его не остановил. На монастырском подворье и внутри храма царила суматоха; едва я вознамерился войти туда с целью расспросить, что случилось, ворота внезапно захлопнулись — и доступ посторонним был воспрещен, Позднее я узнал, что монахи сновали повсюду в поисках кающегося. Впоследствии до меня дошел слух, будто переполох вызвала чья-то исповедь; отец исповедник (а им в тот вечер был именно Ансальдо) покинул свое кресло в ужасе от услышанного им через решетку и почел необходимым учинить розыск кающегося — белого монаха. Это известие, преподобные отцы, привлекло всеобщее внимание; для меня же оно значило больше, ибо мне казалось, что я знаю кающегося. Когда на следующий день я спросил у Скедони, чем вызвано было его поспешное бегство из храма кающихся, облаченных в черное, он отвечал пылкими, но темными для меня фразами и со всей настойчивостью принудил меня дать обещание (о, как я был неосторожен!) никогда никому не упоминать о его посещении церкви Санта дель Пьянто в тот вечер. Тогда-то мне и сделалось совершенно ясно, кем был тот кающийся.