— Скедони, следовательно, и вам во всем признался? — осведомился главный инквизитор.
— Нет, святой отец. Хотя я и считал Скедони тем самым кающимся, о котором распространилась молва, но о природе его преступлений я не имел ни малейшего понятия; только исповедь убийцы вскрыла ее со всей очевидностью; понятной мне стала также и причина, побуждавшая его постоянно привлекать меня на службу своим интересам.
— Итак, — заключил главный инквизитор, — теперь вы называете себя принадлежащим монастырю Спирито-Сан-то в Неаполе, а также доверенным лицом отца Скедони, который многие годы старался приблизить вас к себе. Часу не минуло с тех пор, как вы решительно все это отрицали; правда, связь со Скедони отвергали лишь косвенно, однако первое утверждение отбрасывали самым недвусмысленным образом!
— Да, я отрицал, что сейчас являюсь неаполитанским монахом, и обратился к инквизитору с просьбой подтвердить истинность моих слов. Он заявил, что в настоящее время я вхожу в число служителей святейшей инквизиции.
Глава трибунала недоуменно взглянул на инквизитора, желая услышать разъяснения; другие члены трибунала последовали его примеру; остальные безмолвствовали со значительным видом, показывавшим, что они знают больше, нежели желают обнаружить. Инквизитор, поднявшись с места, произнес:
— Никола ди Дзампари не погрешил против истины. В Святую Палату он вступил всего лишь несколько недель тому назад. Документ из его монастыря в Неаполе удостоверяет справедливость мною сказанного; эта же бумага дала ему право присутствовать на заседании трибунала.
— Весьма удивительно, что вы не заявили о знакомстве с этим человеком ранее! — отозвался главный инквизитор.
— Святой отец, у меня были на то свои основания: вспомните, что в зале находится обвиняемый, и тогда вы их поймете.
— Я угадываю ваши мотивы, — продолжал главный инквизитор, — однако не могу ни одобрить, ни понять необходимость того, что вы сочли уместным потакать уловке Николы ди Дзампари, скрывавшего свою личность. Поговорим об этом подробнее наедине.
— Я изложу вам все свои соображения, — отвечал инквизитор.
— Итак, следует заключить, — возвысил голос глава трибунала, — что указанный Никола ди Дзампари был не-' когда другом и поверенным отца Скедони, которому он теперь предъявил обвинение. Обвинение это явно продиктовано злобой, а степень его обоснованности еще предстоит выяснить. Возникает естественный и важный вопрос: почему обвинение не было предъявлено ранее?
Лицо монаха загорелось предвкушением близкого торжества, и он немедленно ответил:
— Пресвятой отец! Как только я убедился в том, что преступление действительно было совершено, я приготовился разоблачить его виновника. Убийца признался в содеянном совсем недавно. Меж тем в здешнем узилище я обнаружил синьора Вивальди и тотчас же сообразил, чьими стараниями он угодил за решетку. Мне хорошо известны оба — и обвинитель и обвиняемый, и мне не составило особого труда определить, кто из них замышляет зло; мне вдвойне хотелось призвать Скедони на суд праведный, дабы даровать свободу невинному и покарать преступника. Ответ на вопрос, что заставило меня стать врагом моего прежнего друга, ясен: мною движет не злоба, а жажда справедливости.
Губы главного инквизитора тронула улыбка, но от дальнейших расспросов он воздержался. Столь продолжительное заседание трибунала завершилось решением вновь водворить Скедони под стражу — до тех пор, пока со всей несомненностью не будет доказана его вина или же, напротив, обнаружатся обеляющие его свидетельства. Относительно обстоятельств смерти супруги Скедони не имелось никаких других свидетельств, кроме его предполагаемых признаний во время исповеди; и хотя их было, вероятно, достаточно для предания обвиняемого суду инквизиционного трибунала, главный инквизитор, не удовлетворившись таковыми, распорядился добыть доказательства для подкрепления каждой из статей обвинения, с тем чтобы, если со Скедони будет снято обвинение в убийстве брата, найти документы, позволяющие привлечь его к ответу за кончину жены.