Беатриче теперь могла кружить вокруг да около сколько ей вздумается, ибо Эллена, не в силах более задавать какие-либо вопросы, едва воспринимала услышанное. Она не говорила и не плакала: призрак мертвого Вивальди стоял перед ней и, словно завороженная этим видением, она пребывала в полном оцепенении.
— Я опять спросила его, — продолжала Беатриче, — что там у них стряслось, и тогда он охотно мне обо всем рассказал. «Уже месяц прошел, — начал он, — как с ней впервые случился приступ, и маркиза была…»
— Маркиза? — встрепенулась Эллена, как если бы это одно-единственное слово разом рассеяло оцепенение ужаса. — Маркиза!
— Ну да, синьора, конечно же маркиза. О ком же еще я говорю?
— Дальше, дальше, Беатриче! Так что же маркиза?
— Чему это вы вдруг обрадовались, синьора? Я как раз решила, что вас очень огорчит эта новость. Ах да! Ручаюсь, вы подумали о молодом господине, синьоре Вивальди.
— Дальше! — повторила Эллена.
— Так вот, оказывается, с тех пор как маркизу впервые прихватило, по словам слуги, прошел уже целый месяц. Долгое время она выглядела очень плохо, а после conversazione 1 во дворце ди Вольо вернулась домой совершенно больная. Здоровье у нее и раньше, считалось, было неважное, но близкого конца никто не ожидал; созвали докторов, и тогда сомнений больше не осталось. Врачи нашли, что маркиза давно уже опасно больна, хотя никто об этом и не подозревал; врачу ее вменили в вину, что он проглядел ее болезнь. «Но врач этот, — добавил плуг, — питал к госпоже большое расположение. К тому же он отличался редким упрямством и едва ли не до самого конца уверял, будто опасности нет ни малейшей, хотя всем было ясней ясного, что и как. Предсказания других докторов вскоре подтвердились — и моя госпожа скончалась».
— А ее сын? — торопливо спросила Эллена. — Был ли он радом с маркизой, когда она лежала на смертном одре?
— Синьор Вивальди, госпожа? Нет, его там не было.
— Это очень странно! — взволнованно заметила Эллена. — Слуга разве не упоминал о нем?
— Упоминал, синьора. Он сказал: как грустно, что молодого господина нет здесь, да еще в такую-то минуту; и ведь никто не знает, где он!
— Точно ли его семье ничего о нем не известно? — спросила Эллена со всевозраставшим волнением.
— Именно так, госпожа: вот уже несколько недель о синьоре Вивальди ничего не известно. Никто не слышал ни о нем, ни о Пауло Мендрико, его слуге, хотя посланцы маркизы обыскали чуть ли не все королевство!
Потрясенная неопровержимым свидетельством того, что Вивальди заключен в тюрьму инквизиции — а это еще недавно казалось ей невозможным, — Эллена утратила на время всякую способность к беседе, однако Беатриче продолжила свой рассказ:
— У госпожи маркизы, сказал мне слуга, было очень тяжело на сердце, и она часто спрашивала о синьоре Вин-ченцио.
— Ты уверена, что маркиза тоже не знала, где он находится? — спросила Эллена, недоумевая, кто же, предав Вивальди в руки инквизиции, мог тем не менее допустить ее побег.
— Да, синьора, маркизе очень хотелось его увидеть. А умирая, она послала за своим духовником, отцом Ске-дони, — так его, кажется, зовут, и…
— И что он? — невольно вырвалось у забывшей осторожность Эллены.
— Да ничего, синьора, потому как и его не нашли.
— Не нашли! — эхом отозвалась Эллена.
— Нет, синьора, так и не смогли тогда его разыскать; ведь, помимо маркизы, у него наверняка было много других духовных детей; им, я думаю, тоже есть в чем каяться, так что занят он, осмелюсь допустить, по горло и вряд ли мог явиться немедля.
Эллена овладела собой настолько, чтобы не расспрашивать более о Скедони; раздумывая над возможной причиной ареста Вивальди, она вновь утешила себя надеждой, что он не попал в руки подлинных служителей инквизиции, так как сотоварищи тех, кто его арестовал, оказались сторонними лицами; Эллена полагала весьма вероятным, что, скрываясь от семьи, Винченцио все еще продолжает разыскивать место ее заточения.
— Так вот, — с жаром повествовала Беатриче, — я и говорю, какой поднялся переполох, когда умирала госпожа маркиза. Раз отца Скедони не нашли, то послали за другим духовником, и он надолго, очень надолго заперся с ней наедине. А уж когда позвали самого маркиза, вот тут-то оно и началось! Из спальни до прислужников у дверей доносился его громкий голос, временами было слышно и как говорит маркиза, а ведь она была еле жива! Потом все стихло, и немного погодя маркиз вышел из комнаты — по рассказам, до крайности взбудораженный, то есть в сильном гневе и, однако же, очень удрученный. Но духовник оставался с маркизой еще долго-долго — и когда наконец ушел, она казалась такой несчастной, как никогда раньше. Она прожила еще ночь и утро следующего дня — и уж, наверное, очень тяжело было у нее на сердце, потому как она все плакала, а то еще больше стонала, жалко было на нее смотреть. Она часто звала маркиза — и, когда он опять появился, слуг отослали, и супруги о чем-то долго совещались наедине. Вновь послали за духовником, и они заперлись втроем. После этого на душе у маркизы как будто полегчало, и вскоре она умерла.