Когда наконец Пауло все-таки проделал опасный путь по глухим закоулкам и очутился уже по ту сторону тюремных преград, он вдруг уперся намертво — и его спутник тщетно пытался заставить его двинуться дальше. Битый час Пауло бродил в тени бастионов, плача и причитая и, несмотря на явную опасность, беспрерывно выкликая имя обожаемого хозяина; возможно, он пребывал бы в таком состоянии гораздо дольше, если бы забрезживший рассвет не поверг его товарища в полное отчаяние. В то время как тот всячески понуждал его спасаться бегством, Пауло в первых лучах зари почудилось, будто он различает очертания кровли именно той темницы, где заключен его хозяин; вид самого Вивальди не преисполнил бы его большего ликования, тут же сменившегося взрывом безысходной горести. «Вот крыша! Та самая крыша! — восклицал Пауло, подскакивая на месте и хлопая в ладоши. — Крыша, вон та крыша! О мой хозяин, мой хозяин! Крыша, та самая крыша!» Так он продолжал выкрикивать: «Крыша! Хозяин! Хозяин! Крыша!» — до тех пор, пока его сотоварищ не начал всерьез опасаться за его рассудок; и в самом деле, по щекам Пауло обильно катились слезы, и каждый жест свидетельствовал о диковинном смешении радости и отчаяния. Наконец, в ужасе перед неотвратимым разоблачением, бывший стражник едва ли не силой оттащил Пауло в сторону; когда же тюрьма, где таился Вивальди, скрылась из виду, Пауло устремился в Неаполь с такой поспешностью, что никакая сила не могла бы его остановить; к маркизу он явился в растерзанном состоянии, которое было описано выше, не сомкнув глаз и не проглотив ни крошки с тех пор, как оказался на воле. Но, несмотря на полное изнеможение, сила его привязанности к хозяину ничуть не уменьшилась, и, когда на следующее утро маркиз покинул Неаполь, ни крайняя усталость, ни грозная опасность, которой он неминуемо себя подвергал, не могли удержать Пауло от путешествия в Рим.
Знатность маркиза, а также влияние, которое он имел при неаполитанском дворе, позволяли надеяться, что Святая Палата должна прислушаться к его ходатайству и незамедлительно освободить Вивальди, но еще более весомым подспорьем представлялись связи, какими граф ди Маро, друг маркиза, располагал в высших кругах Римской церкви.
Однако на прошения, поданные инквизиторам, маркиз не получил ответа так скоро, как ему бы хотелось; он пробыл в городе более двух недель, прежде чем ему разрешили свидание с сыном. При встрече их взаимная привязанность возобладала над всеми тягостными воспоминаниями прошлого. Состояние Вивальди, его изнуренный вид, вызванный ранением в Челано, от которого он еще не вполне оправился; его заточение в унылой, гнетущей душу тюрьме всколыхнули в маркизе отцовскую нежность; заблуждения сына были прощены — маркиз почувствовал в себе готовность пойти на любые уступки, от которых зависело счастье сына, лишь бы только удалось вернуть ему свободу.
Вивальди, узнав о смерти матери, пролил горчайшие слезы, раскаиваясь в причиненных ей треволнениях. Безрассудность ее притязаний была забыта, ее провинности оправданы; к счастью для душевного спокойствия Вивальди, он никогда не догадывался о глубине преступных замыслов маркизы; услышав о том, что последней ее волей было способствовать счастью сына, Вивальди испытал острую боль при мысли, что помешал ее счастью, и ему пришлось вспомнить об обращении маркизы с Элленой, когда та находилась в монастыре Сан-Стефано, прежде чем он сумел примириться с самим собой.
Глава 11
И в смерти — твой.
Шекспир
Около трех недель минуло со времени приезда маркиза в Рим, но никакого определенного ответа на его прошение из инквизиции не поступило; наконец он и Вивальди получили приглашение посетить в темнице отца Скедони. Встреча с человеком, который причинил столько страданий их семье, представлялась маркизу чрезвычайно тягостной, однако уклониться от вызова было нельзя — и в назначенный час он вошел в камеру Вивальди; затем в сопровождении двух служителей они вместе проследовали к Скедони.