Священник пытался продолжать свою проповедь.
— Перед лицом всей конгрегации я заявляю протест, — торжественно возгласила Эллена. — Меня привели сюда, дабы я произнесла обеты, которым противится мое сердце. Я протестую…
Нестройный гул голосов прервал девушку, и в ту же минуту она заметила Вивальди, ринувшегося к алтарю. Эллена на мгновение застыла, потом с мольбой простерла к юноше руки, закрыла глаза и рухнула бы на пол, если бы ее не поддержали те, кто стоял рядом и кто тщетно пытался помешать Винченцио приблизиться и оказать ей помощь. Он склонился над Элленой и произнес ее имя с такой нежностью и болью, что тронул даже сердца монахинь, а в особенности Оливии, которая усерднее всех прочих старалась привести в чувство свою юную подругу.
Когда Эллена открыла глаза, ее взгляд сказал Винченцио, что сердце ее не переменилось и что тяготы заточения забылись, стоило ей увидеть его рядом. Эллена пожелала удалиться и, поддерживаемая Вивальди и Оливией, уже приближалась к выходу из церкви. Видя это, аббатиса распорядилась, чтобы Эллену сопровождали только монахини, а затем, спустившись со ступеней алтаря, велела отвести молодого незнакомца в монастырскую приемную.
Вивальди не расположен был повиноваться этому столь бесцеремонно-властному приказанию, но сдался на мольбы Эллены и кроткие увещевания Оливии; простившись на время с возлюбленной, он отправился в приемную для беседы с аббатисой. Вначале он питал некоторые упования на то, что его призыв к справедливости или хотя бы к состраданию не останется неуслышанным, но вскоре убедился: то, что почитает праведным он, отнюдь не представляется таковым настоятельнице, ибо гордыня и гнев вытеснили из ее груди все прочие чувства. Прежде чем перейти к назиданиям, аббатиса упомянула о живейшей дружеской привязанности, неизменно питаемой ею к маркизе, засим последовали сетования на то, что сын подруги, высоко ею ценимой, столь далеко зашел в забвении долга по отношению к родителям, равно как и к сословной чести; аббатиса корила юношу за то, что он унизил себя помыслами о союзе с особой низкого рождения, каковой является Эллена ди Розальба; в конце прозвучали суровые порицания по поводу нарушения покоя монастыря и святости церковного ритуала.
Вивальди покорно и терпеливо слушал ссылки на мораль и приличия из уст особы, которая с полным самодовольством пренебрегала общепринятыми требованиями человечности и справедливости, став совиновницей похищения осиротевшей девушки из ее дома с целью навеки лишить несчастную всех радостей и преимуществ свободы. Но когда аббатиса в тоне резкого осуждения заговорила об Эллене, сопроводив свои слова намеком на жестокое наказание, ожидавшее девушку за публичный отказ принять обеты, терпение слушателя уступило место негодованию, и он бросил в лицо собеседнице горькую и неприкрытую истину о ней самой. Душа, глухая к состраданию, равно глуха и к доводам рассудка, ибо прочно окутана пеленой себялюбия; движимая одной лишь спесью, настоятельница отплатила за перенесенное унижение поношениями и угрозами.
После безуспешного визита к настоятельнице Вивальди ничего не оставалось, как только обратиться к abate1 в надежде опереться на его влияние, а то и на власть, дабы склонить аббатису к уступчивости. Отличавшие аббата кротость и мягкость манер не придавали ему того совершенства, которого ждут от их обладателя, ибо сочетались со слабодушием. Упомянутые качества сходили за добродетели в час веселья, но отнюдь не в годину испытаний, когда они делали аббата игрушкой его же пристрастий. Итак, будучи прямой противоположностью недоброй и вспыльчивой аббатисы, аббат не уступал ей в себялюбии и зачастую, не пытаясь противостоять злу, становился его невольным пособником. Леность и робость, вытекающая из неспособности к ясному пониманию, делали его бессильным; поступки его направляла не мудрость, но осмотрительность; он столь опасался показаться неправым, что редко бывал прав.
Осторожным доводам Вивальди, его горячим мольбам употребить для освобождения Эллены власть настоятель внимал терпеливо; он признал серьезность положения, уверил, что озабочен разладом в семействе Вивальди, и в заключение наотрез отказался предпринять какие бы то ни было шаги в столь деликатном деле. Синьора ди Розальба, сказал он, является подопечной аббатисы, а в вопросах, находящихся в ведении аббатисы, он не вправе требовать у нее отчета. Вивальди продолжал свои мольбы, настаивая на том, чтобы аббат, если уж он не располагает нужной властью, чтобы вернуть домой насильственно увезенную и безвинно ввергнутую в узилище девушку, сделался бы, по крайней мере, ее заступником и ходатаем.