Видя испуг возлюбленной, Вивальди стал молить ее объяснить причину своего состояния, но договорить не успел: где-то совсем рядом неожиданно раздался глухой вздох. Эллена невольно схватила Вивальди за руку, ожидая возобновления звука, но тишина более не прерывалась.
— Нет, это не игра воображения! — нарушил наконец молчание Вивальди. — Ты тоже слышала?
— Да, — отозвалась Эллена.
— Это был вздох, так ведь?
— О да, и какой вздох.
— Поблизости кто-то скрывается, — сказал Винчен-цио, озираясь. — Но не тревожься, Эллена, меч мой при мне.
— Меч? Увы, Вивальди, что проку… Но слушай, слушай!
— Это совсем рядом! Свет, как назло, едва теплится. — И Вивальди повыше поднял лампу в попытке рассеять царивший вокруг сумрак. — Кто там? — вскричал он, внезапно шагнув вперед, но его встретила лишь пустота и могильная тишина.
— Если ты страдаешь, отзовись, — вновь заговорил Вивальди, — ибо в других обремененных горем душах твои муки отзовутся пониманием. Буде же ты задумал злое, трепещи, ибо я дошел до пределов отчаяния.
Не дождавшись ответа, Винченцио с лампой в руке двинулся в противоположный конец комнаты и обнаружил там в каменной стене небольшую дверцу. В тот же миг оттуда донесся тихий дрожащий звук — то ли молитва, то ли жалоба умирающего. Винченцио нажал на дверь, которая, к его удивлению, легко поддалась, и увидел там человека, преклонившего колени перед распятием. Незнакомец был столь поглощен молитвой, что оставался глухим к вторжению Вивальди, пока тот не заговорил; когда же неизвестный поднялся с колен и обернулся, оказалось, что это немолодой монах с бледным лицом и посеребренными сединой висками. Грусть, запечатленная в его кротких чертах, лучистый блеск глаз, выдававший, казалось, незаурядную натуру, приковали к себе взгляд Вивальди и ободрили Эллену, которая вступила в келью вслед за ним.
Лицо монаха выразило непритворное удивление, но, несмотря на проявленный им благосклонный интерес, Вивальди опасался отвечать на его вопросы, покуда незнакомец не намекнул, что объяснение необходимо хотя бы ради безопасности молодых людей. Услышав в этих словах не угрожающий, а доброжелательный тон и понимая отчаянность положения, Вивальди поведал монаху о своих затруднениях.
Инок выслушал эту речь с глубоким вниманием, окидывая попеременно то Винченцио, то Эллену полным сочувствия взглядом; заметно было, что в нем борются жалость, которая побуждала протянуть незнакомцам руку помощи, и некие иные, смущающие его соображения. Монах осведомился, как долго отсутствует Джеронимо, и многозначительно покачал головой, когда услышал, что ворота оказались на двойном запоре.
— Вы стали жертвами предательства, дети мои, — проговорил он вслед за тем, — вы доверились с простодушием юности, вас же предали с коварством зрелых лет.
Видя, что ее наихудшие опасения оправдываются, Эл-лена заплакала, а Вивальди, возмущенный предательством, бессилен был ее утешить.
— Я помню, дочь моя, что видел тебя в церкви этим утром, — продолжал монах. — Помню также, ты протестовала против обетов, которые должна была произнести.
Увы, ведомо ли тебе было, дочь моя, что должно воспоследовать за подобным поступком?
— У меня не было никакого выбора.
— Светой отец, — вмешался Винченцио, — я не допускаю мысли, что вы принадлежите к числу гонителей невинности, а равно и к их пособникам. Повествование об ударах судьбы, постигших стоящую перед вами синьору, внушило бы вам жалость и желание спасти ее, но сейчас не время для пространных разговоров, и мне остается лишь заклинать всем, что есть для вас святого, помочь ей незамедлительно покинуть монастырь! Если бы у меня было время рассказать о том, какие преступные средства были пущены в ход, чтобы доставить несчастную жертву в стены обители, о злоключениях сироты, насильственно увезенной ночью из родного дома вооруженными до зубов негодяями, повиновавшимися чужим приказам, — круглой сироты, за которую некому заступиться, некому встать между нею и теми, кто посягает на ее свободу и независимость. О святой отец, если бы вы только знали! — У Вивальди не хватило сил продолжить.