— Ночь выдалась чудесная, синьор, — произнес Пау-ло, когда все трое покидали Челано, — так что с пути мы не собьемся, да сбиваться и некуда: дорога всего одна. Городок, который нам нужен, в той стороне, на самом берегу, милях в полутора отсюда, не больше. Сдается мне, правее леска, где так блестит вода, я различаю какой-то серый шпиль, а то и два.
— Нет, Пауло, — отвечал Вивальди, приглядевшись внимательно, — я вижу то, о чем ты говоришь, но это не шпиль, а всего лишь верхушки высоких кипарисов.
— Простите меня, синьор, но для деревьев они чересчур острые; право же, это город. Дорога непременно приведет нас туда, ведь свернуть некуда.
— Что за живительный воздух, прохладный и ароматный, — проговорила Эллена, — а в какую умиротворяющую полутьму погружено все вокруг! Очертания близких предметов потеряли четкость, но все же ясно различимы, а очертания дальних — таинственно размыты; а как великолепно вздымаются на фоне озаренного небосклона горы!
— А еще посмотри, — подхватил Винченцио, — как напоминают их зазубренные верхушки, подкрашенные льющимися с неба лучами, зубчатые башни и бастионы замков, готовые к обороне против надвигающихся в облаках воинств.
— Да, — ответила Эллена, — величие гор представляется исходящим не из сего, а из высшего мира, а значит, и осаждать их приготовились не земные существа, а не иначе как эфирные духи.
— Святая правда, синьора, — подтвердил Пауло, — для смертных они недостижимы. Взгляните, госпожа, они и сами сродни духам; как меняются их очертания и цвет, пока садится солнце. А вот они потемнели и затуманились! А теперь исчезают на глазах!
— Все сущее отходит ко сну, — заметил Винченцио. — Стоит ли путешествовать днем, когда итальянские ночи так прекрасны!
— Синьор, а я был прав, там все-таки город, теперь я различаю ясно шпили монастыря и свет в той стороне!
А с колокольни раздается звук колокола! Монахов созывают к обедне, вот бы и нас поскорее позвали к ужину, синьор!
— Нет, Пауло, этот звон раздается ближе, да и, кажется, с другой стороны.
— Слушайте, синьор, вот он донесся опять, а вот снова умолк.
— Да, похоже, ты прав, Пауло. Значит, мы уже невдалеке от цели.
Путники спустились по пологому косогору к берегу. Вскоре Пауло воскликнул:
— Смотрите, синьор, вот движется еще один огонек! Видите, он отражается в воде?
— Я слышу слабый плеск волн, — сказала Эллена, — и весел тоже. Заметь, Пауло, огонек светит не в городе, а на лодке — там, дальше.
— Он уже уходит, а за лодкой тянется длинный светящийся след, — проговорил Винченцио. — Мы рано обрадовались, добираться нам еще далеко.
Берег, к которому они приближались, окаймлял обширный залив. Вдоль отмели рос темный лес, выше лесистые склоны чередовались с распаханными; местами к воде подступали утесы, их известняковые обрывы белели в сумерках. Постепенно показался город, лежавший на берегу залива; меж деревьев, подобно звездам в облачную ночь, мелькали и тут же исчезали огоньки; послышалась унылая песня рыбаков, промышлявших вдоль берега.
Но вот до слуха странников донеслись другие звуки.
— Вот поистине веселая мелодия, — восхитился Пауло, — аж сердце забилось живее! Смотрите, синьора, там на берегу, под деревьями, вовсю пляшет какая-то компания. Нет, ну и музыка! Вот бы и мне туда, к ним; конечно, если бы вас, синьор, и вас, синьора, не было здесь.
— Уместная поправка, Пауло.
— Это, вероятно, сельское празднество, — заметил Вивальди. — Похоже, здешние крестьяне умеют веселиться не хуже изощренных в удовольствиях горожан.
— Что за музыка, сплошное веселье! — не унимался Пауло. — Ах, частенько и мне случалось поплясать на берегу залива в Неаполе такой же чудесной ночью, после заката, и ветерок тогда освежал так же приятно! Ах, никому не сравниться с неаполитанскими рыбаками в танцах при лунном свете; они просто-напросто порхают! Вот бы опять туда! Я хочу сказать, вместе с вами, maestro, и синьорой. Ну и мелодия!
— Благодарим тебя, любезный наш синьор Пауло, — сказал Винченцио, — думаю, скоро так и будет, и уж тогда ты попляшешь и повеселишься от души, не хуже нынешних танцоров.
Путники вошли наконец в городок, состоявший из од-ной-единственной улицы, извивавшейся вдоль берега; осведомившись о монастыре урсулинок, они очутились вскоре перед воротами. На звон колокольчика тут же явилась привратница, поспешила к аббатисе с донесением, так же проворно вернулась обратно и сообщила, что аббатиса приглашает Эллену к себе. Девушка спешилась и вслед за привратницей отправилась в приемную; Вивальди же остался у ворот в ожидании известия, что Эллене предоставлен подходящий ночлег. Вскоре и он был приглашен в приемную, к решетке. Там ему было предложено угощение, каковое он отклонил ввиду необходимости приискать пристанище на ночь. Узнав об этом, аббатиса любезно порекомендовала ему соседнюю бенедиктинскую общину, высказав при этом пожелание, чтобы Винченцио непременно упомянул ее при переговорах с аббатом.